Обращение к сайту «История Росатома» подразумевает согласие с правилами использования материалов сайта.
Пожалуйста, ознакомьтесь с приведёнными правилами до начала работы

Новая версия сайта «История Росатома» работает в тестовом режиме.
Если вы нашли опечатку или ошибку, пожалуйста, сообщите об этом через форму обратной связи

Участники атомного проекта /

Коночкин Владимир Герасимович

Выпуск­ник МЭИ. С 1955 г. рабо­тал на Обнин­ской АЭС. Прошел все ступени от инже­нера до началь­ника станции. С 1970 года – началь­ник физико-тех­ни­че­ского отдела Мин­сред­маша СССР. Кава­лер ордена «Знак Почета».
Коночкин Владимир Герасимович

Пят­на­дцать лет я рабо­тал на атом­ной станции в Обнин­ске, прошел все ступеньки от инже­нера до началь­ника, занимался всеми экс­пе­римен­таль­ными рабо­тами, кото­рые про­во­ди­лись для Бело­яр­ской АЭС, для Воро­неж­ской станции, подго­тов­кой пер­со­нала для этих станций.

У нас была шести­ча­со­вая смена, но график был состав­лен так, что рабо­тали мы по восемь часов в смену, и смены меня­лись. А когда ты ста­но­вишься началь­ни­ком на подоб­ном предпри­я­тии, то у тебя день сразу ста­но­вится ненорми­ро­ван­ным. И если, напри­мер, у тебя ава­рия, то можно про­быть на работе и день, и два, и неделю.

Там как? Когда нормаль­ная работа, то все про­ис­хо­дит на авто­ма­тике, и это хорошо с одной сто­роны; но если посмот­реть на эту авто­ма­тику с дру­гой сто­роны, то она сильно усып­ляет. И вот часам к четырем-пяти утра пер­со­нал начи­нает кло­нить ко сну. И я, будучи сна­чала глав­ным инже­не­ром, а потом и началь­ни­ком, обычно делал обход в самое тяже­лое для пер­со­нала время.

На ниж­ней отметке у нас была насос­ная станция, там сидел меха­ник. Вот ты захо­дишь туда, а он дрем­лет. Уда­ришь по столу гаеч­ным клю­чом — чело­век вска­ки­вает. Ну, что делать, ведь физио­логия такая; тем более, моло­дые ребята все были. Но когда слу­ча­лась какая-то ава­рий­ная работа, то тут уже не до сна, и тогда работы хва­тало всем. И теле­фоны непре­рывно зве­нят, и все бегают, как муравьи в мура­вей­нике.

Конечно, самое непри­ят­ное было (вот тогда мы сильно «нахва­та­лись»), когда нача­лись экс­пе­рименты с теп­ло­вы­де­ляющими элемен­тами для будущих станций; в част­но­сти, для Бело­яр­ской АЭС.

Мы посто­янно ста­вили экс­пе­рименты, посто­янно обща­лись с уче­ными. Чего только не изу­чали! Допу­стим, было модно тогда, и даже аме­ри­канцы этим занима­лись: постро­или в Антарк­тиде малую станцию с орга­ни­че­ским теп­ло­но­си­те­лем, кото­рый не поглощает нейтроны. И мы тоже экс­пе­римен­ти­ро­вали с орга­ни­кой. Идешь домой, а от тебя люди шара­хаются, так славно ты пах­нешь. Сло­вом, идей было много, все их тре­бо­ва­лось про­ве­рять, а какая из них пой­дет — зара­нее неиз­вестно.

Помню, одна­жды мы поссо­ри­лись с женщи­ной из МЭИ — она заве­до­вала там какой-то кафед­рой и тоже при­езжала к нам с экс­пе­римен­тами. И в одном из ее экс­пе­римен­тов нужен был мети­ло­вый спирт. Я как про­чи­тал про мети­ло­вый спирт — а его полага­лось и в милиции зафик­си­ро­вать, и то, и другое, и тре­тье, — и ведь все равно кто-нибудь выпьет да тра­ва­нется. Нет, ска­зал я, ну вас на хрен, не будем мы мети­ло­вым спир­том заниматься, потому что для нас он страш­ней плу­то­ния.

Ведь что такое рабо­чий класс? Вот Михаил Степа­но­вич Абрамов, сле­сарь 6-го раз­ряда. Мы все моло­дые были, а ему уже пять­де­сят, и он был для нас как бог, потому что руками умел всё. У него была норма — пол-литра в день. И он рабо­тал с 1919 года. Насто­ящий ас, когда нужно делать вся­кие при­спо­соб­ле­ния: он любую вещь мог изго­то­вить запро­сто. Он при­знался мне, что после работы каж­дый день упо­треб­ляет пол-литра. Короче, мне по утрам в поне­дель­ник самому при­хо­ди­лось сто­ять на про­ход­ной и смот­реть, в каком состо­я­нии при­хо­дят рабо­чие. А они, как пра­вило, друг друга покры­вают, своих не сдают: это же вам не циви­ли­зо­ван­ный Запад. Есть такой грех у нас, у рос­сиян. Ну, а если он в таком состо­я­нии натво­рит что-нибудь? Жалко будет. Весь наш рабо­чий класс был из окружающих дере­вень, народ без­от­каз­ный, Иваны, — и никто ничего не боялся.

Элек­трики, как пра­вило, поменьше облу­чаются. Но когда ава­рий­ные работы, то к месту ава­рии их тоже при­хо­дится про­пус­кать. И вот мы, напри­мер, тащим канал из реак­тора, а дозимет­рист стоит и заме­ряет, потому что не все­гда идет оди­на­ково: то нормаль­ный, то загряз­нен­ный. А тогда как? Обык­но­вен­ная тряпка. Обма­ты­ваем кон­такт тряп­кой, чтобы грязь с него не сыпа­лась. Ну, вот всех облу­чили уже по норме, и стали при­вле­кать элек­три­ков (хорошие были ребята). Но для элек­трика это не посто­ян­ная работа, у него при­вычки к такому делу нет. И вот ты сто­ишь на кране и чув­ству­ешь, что руки у него дрожат, вол­ну­ется парень. А что делать? Чело­века тря­сет, но он рабо­тает, потому что стру­сить и отка­заться еще страш­нее.


Потом, уже с долж­но­сти началь­ника станции, меня при­гла­сили в научно-тех­ни­че­ское управ­ле­ние Мин­сред­маша. Это была обыч­ная прак­тика: в мини­стер­ство при­глашали опыт­ных про­из­вод­ствен­ни­ков.

Я стал началь­ни­ком физико-тех­ни­че­ского отдела, кото­рый занимался НИОКР для промыш­лен­ных аппа­ра­тов. В отделе было семь чело­век, и все народ непро­стой. Мы пол­но­стью закры­вали свою тема­тику, то есть физику реак­то­ров, по Сред­машу, и таких отде­лов в управ­ле­нии было шесть или семь, точно уже не помню. А в целом в управ­ле­нии рабо­тало чело­век восемь­де­сят, и в их веде­нии — целые города с реак­то­рами; ска­зать, что штаты в мини­стер­стве были раз­дуты, никак нельзя.

Ока­за­лось, что семе­рыми сотруд­ни­ками отдела руко­во­дить не проще, чем всем пер­со­на­лом станции. С рабо­тягами я при­вык, а с мини­стер­скими ока­за­лось слож­нее.

Замом у меня рабо­тал бывший руко­во­ди­тель отдела, ему стук­нуло за шесть­де­сят, но на пен­сию, как опыт­ного спе­ци­а­ли­ста, его не отпу­стили, про­сто пони­зили в долж­но­сти.

Был вете­ран-фрон­то­вик по фами­лии Деми­дов. Ему в нынеш­нем 2014 году испол­нится 90 лет, мы с ним пере­зва­ни­ва­емся. Харак­тер у него слож­ный, чело­век войну прошел, из-за непро­стого харак­тера его и не про­двигали. Было несколько женщин, и у каж­дой само­мне­ние — как у Марии Кюри. И еще один фрон­то­вик, кото­рый регу­лярно заши­бал… Ну, а что делать?! Он с самого начала раз­де­ле­нием урана занимался, чуть ли не голыми руками, спе­ци­а­лист был, что назы­ва­ется, от Бога, но иногда нака­ты­вало. Людей под­би­рали по опыту, по степени компе­тенции, а не по покла­ди­сто­сти харак­тера. Вот и выхо­дило: чем уни­каль­нее спе­ци­а­лист — тем неор­ди­нар­нее харак­тер. Это пра­вильно, только руко­во­ди­телю отдела сложно.

Свою тема­тику мы отра­ба­ты­вали от начала до конца, так было при­нято. Как раз к моему при­ходу Мин­сред­маш выстроил с нуля современ­ный инсти­тут информации. Новые зда­ния, самые современ­ные ЭВМ, занимающие целые залы, слож­нейшие системы охла­жде­ния — эти ЭВМ при­нимали, как элек­тро­станции, да и отно­си­лись к ним при­мерно так же. Зато по любому вопросу у нас была пол­ная информация, в том числе самая закрытая, и рас­четы по любой нуж­ной тема­тике. А потом как-то все это…

Сей­час, конечно, на компью­те­рах все быст­рее обра­ба­ты­ва­ется, интер­нет и все такое… Но все равно нужно иметь спе­ци­аль­ную подго­товку, пройти все ста­дии про­из­вод­ства. Ведь чело­век ниот­куда, про­сто сидя за сто­лом, не может войти в тема­тику, он попа­дет пальцем в небо.


Наука у нас как финан­си­ро­ва­лась? Кроме бюдже­тов инсти­ту­тов, суще­ство­вал цен­тра­ли­зо­ван­ный фонд, потому что предпри­я­тия, и даже наши на «Сред­маше» не имели права тра­тить деньги про­сто так. Деньги давали только на ЦЗЛ (цен­траль­ные завод­ские лабо­ра­то­рии), а на сто­рон­ние раз­ра­ботки не давали. С этим у нас было очень строго. Поэтому суще­ство­вал цен­тра­ли­зо­ван­ный фонд, и он был дан НТУ. НТУ, опи­ра­ясь в первую оче­редь на научно-тех­ни­че­ский совет мини­стер­ства, при­нимало то или иное реше­ние по финан­си­ро­ва­нию. Напри­мер, для кон­крет­ного ком­би­ната про­ра­бо­тать какой-то новый тип реак­тора. И тогда нам на это отпус­кали деньги, мы нанимали уче­ных, кон­струк­то­ров и всех осталь­ных, и дальше орга­ни­зо­вы­вали весь процесс раз­ра­ботки.

К при­меру, работы по БН-800, кото­рый запус­кают в этом году на Бело­яр­ской АЭС, нача­лись сорок лет назад. В самом начале 70-х, когда я только при­шел в мини­стер­ство, поступил отчет из обнин­ского Физико-энерге­ти­че­ского инсти­тута. Там был такой Орлов Вик­тор Вла­ди­ми­ро­вич, физик-рас­чет­чик. А мы тогда с аме­ри­кан­цами шли, что назы­ва­ется, нос в нос, наращи­вали мощ­но­сти по накоп­ле­нию бом­бо­вого мате­ри­ала. И вот Вик­тор Вла­ди­ми­ро­вич при­сы­лает отчет в мини­стер­ство, в кото­ром пред­лагает делать бом­бо­вый плу­то­ний на быст­ром реак­торе и обос­но­вы­вает свое пред­ложе­ние.

Точ­ную дату этого события назвать не могу. Всё было сек­ретно, запи­сы­вать ничего нельзя было. А что такое память сей­час? Дату ты уже не вспом­нишь, а раз дату не вспом­нил, — зна­чит, досто­вер­ность уже не та, пра­вильно? Я с Вик­то­ром Вла­ди­ми­ро­вич недавно перего­во­рил. Спраши­ваю у него, пом­нит ли он, когда при­сылал нам отчет? Он ска­зал, что в 1967 году. Но тогда я еще не рабо­тал в мини­стер­стве, поэтому не может того быть. Кто-то что-то поза­был, и концов не най­дешь.

У нас родо­на­чаль­ни­ком идеи реак­тора на быст­рых нейтро­нах счи­та­ется Алек­сандр Ильич Лейпун­ский, то есть идея все равно идет из Обнин­ска. Но спра­вед­ли­во­сти ради надо отме­тить, что аме­ри­канцы раньше сде­лали быст­рый реак­тор и отка­за­лись они от него раньше.

А у нас у 1973 году запу­стили БН-350 в Шев­ченко, потом постро­или БН-600 на Бело­яр­ской АЭС. Это уже в 1980-ом году. Глав­ный кон­струк­тор быст­рых реак­то­ров — горь­ков­ская ОКБМ — пред­ложила повы­сить мощ­ность, чтобы под­нять эко­номи­че­ские пока­за­тели. Повы­сим мощ­ность, сде­лаем БН-650! Поко­выря­лись где-то полгода — и ни хрена не полу­ча­ется, опять все плохо. Посчи­тали — пока­за­тели полу­чи­лись пло­хими. Они дальше идут, пред­лагают сде­лать БН-750, — мол, повы­сим еще мощ­ность и тогда нач­нем делать. Опять денежки (а мы им напрямую деньги пла­тим, ведь это был отдель­ный про­ект), опять время про­хо­дит. Нако­нец, про­ект сде­лали на уровне эскиза, посмот­рели и ска­зали, что не нужно это уже совсем.

Был конец 1980-х годов, уже насыти­лись все этим мате­ри­а­лом. Я помню, что на совеща­нии Ефим Пав­ло­вич Слав­ский… А он был мужик строгий, гово­рил выра­зи­тельно и по сути: «Твою мать, этим воен­ным все мало и мало!» К тому времени столько наклепали этого мате­рила — более, чем доста­точно.

Потом нача­лась пере­стройка, всё спу­стили на тормо­зах. А несколько лет назад узнаю о том, что БН-800 уже запус­кают, вот такие дела. Тридцать лет прошло от идеи, даже больше. Почти сорок.


Помню сере­дину 70-х годов, бум раз­ви­тия пла­нов по атом­ной энерге­тике. У нас, как минимум, 200 млн. кило­ватт к 2000 году должно были дать, все об этом гово­рили. Что уди­ви­тельно, газо­вики тогда тем­нили с запа­сами, а сей­час гово­рят о том, что, вроде бы, запасы топ­лива неис­черпа­емы. Атом­ная энерге­тика стал­ки­ва­лась с этим непо­сред­ственно, и нужно было знать, где и какие зоны? Газо­вики, насколько я помню, какого-то кон­крет­ного ответа нам не давали. Впро­чем, это уже дело прошлое.

Я на многих совеща­ниях при­сут­ство­вал. Был такой руко­во­ди­тель Чет­вер­того управ­ле­ния Зве­рев Алек­сандр Дмит­ри­е­вич. Я так счи­таю — выдающийся руко­во­ди­тель. Он соби­рал уче­ных по любому вопросу. Было много совеща­ний по промыш­лен­ным аппа­ра­там, и Зве­рев гово­рил, что могут выска­зы­ваться все, могут гово­рить, что думают, только матом нельзя ругаться.

У нас с самого начала была идео­логия замкну­того топ­лив­ного цикла, то есть пере­ра­ботка отхо­дов, воз­враще­ние отхо­дов плу­то­ния, оставшегося урана в цикл, чтобы сокра­тить потреб­ле­ние урана. И вот выступают уче­ные и гово­рят: что у нас полу­ча­ется? Атом­ные станции стро­ятся в Северо-Запад­ном реги­оне. Строим Кольскую, Ленинград­скую, Кур­скую и так далее. За Ура­лом кон­ку­ренция с углем большая. То есть, полу­ча­лось, есть европе­йский куст, в кото­ром атом­ная энергия кон­ку­рен­то­спо­собна. По логике, здесь сле­дует и пере­ра­ба­ты­вать топ­ливо; зачем возить его за Урал к черту на кулички? Зна­чит, нужно сокращать пути транспор­ти­ровки отхо­дов, стро­ить радио­хи­ми­че­ский завод, стро­ить завод по про­из­вод­ству актив­ных твэ­лов, а это тоже не хило. Все это было изложено уче­ными на бумаге и сумми­ро­ва­лось в докладе.

Ефим Пав­ло­вич слушал-слушал, кивал-кивал, потом встал и ска­зал, что все это хорошо-заме­ча­тельно, но радио­хи­ми­че­ский завод мы будем стро­ить в Крас­но­яр­ске. Вот так он решил, еди­но­лично, хотя все рас­четы пока­зы­вали, что нужно стро­ить в европе­йской части.

А вы пред­ставьте сей­час, что послуша­лись бы уче­ных и постро­или где-нибудь в европе­йской части страны. В Крас­но­яр­ске, во-пер­вых, горы, штольни, там опыт по Челя­бин­ску, Том­ску и тому же Крас­но­яр­ску. А сколько там ава­рий было — это, навер­ное, один Ефим Пав­ло­вич знал. Уче­ные на бумаге рисо­вали, а он нут­ром чуял. Там народ опыт­ный, они деся­ти­ле­ти­ями рабо­тают под зем­лей, и нет такой засе­лен­но­сти, как в цен­тре. Попро­буй сей­час новую площадку… Сей­час, если что-нибудь начи­нают стро­ить, сразу вся обще­ствен­ность под­нима­ется, а если бы в цен­тре постро­или радио­хи­ми­че­ский завод, шуму было бы на деся­ти­ле­тия.

А у них, в Сибири, уже была радио­хи­мия, они пере­ра­ба­ты­вали блоки для полу­че­ния плу­то­ния, дальше у них реак­торы закры­лись. У них были три реак­тора в ска­лах, опыт­ный пер­со­нал, и все это пере­во­зить на новое место неподъемно для эко­номики.

Это Слав­ский знал, чуял нут­ром и своим авто­ри­те­том еди­но­лично утвер­дил. Вот так.