Обращение к сайту «История Росатома» подразумевает согласие с правилами использования материалов сайта.
Пожалуйста, ознакомьтесь с приведёнными правилами до начала работы

Новая версия сайта «История Росатома» работает в тестовом режиме.
Если вы нашли опечатку или ошибку, пожалуйста, сообщите об этом через форму обратной связи

Участники атомного проекта /

Бриш Аркадий Адамович

Рос­сийский уче­ный, раз­ра­бот­чик ядер­ного оружия, док­тор тех­ни­че­ских наук, про­фес­сор. С 1964 по 1997 годы — глав­ный кон­струк­тор КБ-25, ныне Все­рос­сийский НИИ авто­ма­тики им. Н. Л. Духова. В насто­ящее время почет­ный науч­ный руко­во­ди­тель ВНИИА. Герой Соци­а­ли­сти­че­ского Труда, лау­реат Ленин­ской и Госу­дар­ствен­ной премий СССР, почет­ный член Рос­сийской ака­демии ракет­ных и артил­ле­рийских наук (РАРАН).
Бриш Аркадий Адамович

У меня с евре­ями слож­ные были отноше­ния. Мой старший брат Лео­нид окон­чил физ­культур­ный тех­ни­кум и рабо­тал в Витеб­ске инструк­то­ром физ­культуры. Одна­жды он орга­ни­зо­вал лыж­ный про­бег в честь 10-летия совет­ской вла­сти. Пошли они из Витеб­ска в Минск на лыжах. Оста­но­ви­лись на ночевку в каком-то еврейском местечке, мест­ный руко­во­ди­тель их спраши­вает: «Куда вас на ночь при­стро­ить?». И брат отве­чает: «Ну, если есть такая возмож­ность, в какую-нибудь рус­скую семью, пожа­луй­ста…». Культурно так. Мест­ный руко­во­ди­тель, однако, сильно оби­делся и напи­сал в газету: вот, мол, какие еще встре­чаются отдель­ные несо­зна­тель­ные това­рищи — свои поскон­ные наци­о­наль­ные рубахи им ближе к телу, нежели идеи клас­со­вой соли­дар­но­сти. Тогда очень любили стро­чить подоб­ные кля­узы в газеты. Кон­чи­лось тем, что брата аре­сто­вали и поса­дили в тюрьму. И он целый год отси­дел в мин­ской тюрьме за анти­семи­тизм.

Я в то время учился в мин­ском уни­вер­си­тете и, конечно, сильно пережи­вал за брата. Про отца с мате­рью и гово­рить нечего. А тут, такое дело, начал я ухажи­вать за девуш­кой Любой, она мне еще со школь­ных лет при­гля­ну­лась. На чет­вер­том курсе решили поже­ниться. И мне очень сложно было при­знаться роди­те­лям, что девушку мою зовут Любовь Мои­се­евна. Мама вообще ко всем девуш­кам, кото­рыми я увле­кался, отно­си­лась с предубеж­де­нием, а тут тем более. Но, в общем, все обош­лось, Люба про­из­вела хорошее впе­чат­ле­ние, в осо­бен­но­сти на отца, и мы поже­ни­лись.

А потом нача­лась война. Люба решила сама пойти в гетто, чтобы не навле­кать беду на моих роди­те­лей (поскольку всем евреям было при­ка­зано явиться в гетто, а за укры­ва­тельство евреев полага­лось нака­за­ние — рас­стрел), но отец не пустил. Наша квар­тир­ная хозяйка, като­личка, так при­вя­за­лась к ней, что хотела научить ее като­ли­че­ским молит­вам, чтобы Любу при­нимали за польку. Потом отец отвез ее к своей сестре в Бара­но­вичи, где Любу не знали, но сестре честно по сек­рету при­знался, что она еврейка. И тетушка при­няла Любу, хотя рис­ко­вала всей семьей.

Такие вот непро­стые отноше­ния.


Когда при­е­хали в Арза­мас, встал вопрос, куда Любе пойти рабо­тать. Ей пред­ложили работу в группе, где делали поло­ни­ево-берил­ли­е­вые источ­ники; это яд счи­та­ется, и ее опре­де­лили туда. Почему? Не знаю. Цукерман понимал, что это очень вред­ная работа. Люба сде­лала четыре источ­ника для пер­вой бомбы, и она была пер­вой, кто забо­лел на объекте луче­вой болез­нью. Ее увезли в Москву, и она там уми­рала. Никто не гово­рил, что это облу­че­ние, из-за режима сек­рет­но­сти. Но она выжила, а все осталь­ные, с кем она рабо­тала, — умерли.

Люба про­жила 82 года. Она не была алч­ной, не стреми­лась к богат­ству. Жили мы неплохо, много занима­лись спор­том, путеше­ство­вали. Люба очень любила охоту, а я там был такой вспомога­тель­ный элемент: она стре­ляла, при­чем хорошо стре­ляла, а я должен был лезть в воду и вытас­ки­вать дичь. Холо­дина страш­ная, но деваться-то некуда, при­хо­ди­лось пре­одо­ле­вать себя. В ней было много житейской муд­ро­сти, она понимала, как и что нужно в этой жизни. Меня держала в руках. Да и теперь при­гля­ды­вает. Вот отсюда — с порт­рета.


Во время войны я был пар­ти­за­ном, участ­во­вал в дивер­сиях на желез­ной дороге. Мы закла­ды­вали спе­ци­аль­ные взрыв­ча­тые веще­ства с наколь­ными дето­на­то­рами. Не элек­тро­де­то­на­то­рами, а наколь­ными: про­сто при нажа­тии взры­ва­ется. И чув­ство опас­но­сти у меня все­гда было обострен­ное. Потому что, как гово­рится, взрыв­ник оши­ба­ется только один раз. А у Цукермана мы взры­вали чуть ли не каж­дый день. И поэтому чув­ство страха постепенно ухо­дило. Я понимал, что нужно быть пре­дельно осто­рож­ным, потому что элек­тро­де­то­на­торы очень опасны. Понял, что мы окружены опас­но­стью. Поэтому пер­вое, что я ска­зал Цукерману: элек­тро­де­то­на­тор надо делать без­опас­ным, без иници­и­рующих взрыв­ча­тых веществ. Цукерман тоже не все понимал. У меня чув­ство опас­но­сти было очень обострен­ное.

В результате сложи­лись дове­ри­тель­ные про­фес­си­о­наль­ные отноше­ния и с Цукерма­ном, и с Альтшу­ле­ром. Цукерман занимался иссле­до­ва­нием явле­ния взрыва при помощи корот­ких импуль­сов рентгена. А я этот вопрос как-то очень хорошо ощущал. Поэтому у нас были весьма пло­до­твор­ные беседы. В чело­ве­че­ском плане им, веро­ятно, импо­ни­ро­вало то, что я во время войны пар­ти­за­нил. В науч­ной среде это было экзо­ти­кой.

Именно Цукерман рекомен­до­вал меня для поездки в Саров. Потом я узнал, что было поста­нов­ле­ние, запрещающее при­вле­кать к рабо­там в атом­ной отрасли людей, кото­рые во время войны нахо­ди­лись на оккупи­ро­ван­ной тер­ри­то­рии. Тогда я этого не знал. Ока­зы­ва­ется, Зер­нов Павел Михай­ло­вич, кото­рый был началь­ни­ком КБ-11 в Арза­масе, а потом заме­сти­те­лем мини­стра Сред­маша, отстоял меня. Но мне этого не ска­зали.

У Зер­нова были пре­крас­ные отноше­ния с Хари­то­ном и Зель­до­ви­чем. Он умел общаться с уче­ными. Потому что он сам был кан­ди­да­том наук, много пережи­вал, был пре­крас­ным орга­ни­за­то­ром. И чем-то я ему при­гля­нулся.

Про Хари­тона я думал, что это такой могу­чий, боро­да­тый, мужиц­кого склада дея­тель. И вот одна­жды под­хо­дит невы­со­кий щуп­лый чело­век в без­ру­кавке и акку­ратно заштопан­ной рубашке (это осень 1947-го года, тогда мы все бед­ные были) и начи­нает очень подробно рас­спраши­вать, над чем я рабо­таю. За его спи­ной стоял Зель­до­вич. Я, конечно, насто­рожился — что за рас­спросы, думаю — но рас­ска­зы­ваю, поскольку Зель­до­вич. И тут слышу шепот: «Это же Хари­тон!». Вот такое зна­ком­ство у нас полу­чи­лось. И с этого нача­лись наши вза­имо­от­ноше­ния.

А сам Зель­до­вич, как и я, был из Мин­ска, поэтому мы легко сошлись. Он, конечно, был уди­ви­тель­ный чело­век. Вели­кий уче­ный и вели­кий, как бы это ска­зать помягче, лове­лас. При­чем всем детям, кото­рые рож­да­лись от него, давал свою фами­лию и обо всех забо­тился. Уди­ви­тель­ный слу­чай.


При Тур­би­нере сде­лали после­до­ва­тель­ное соеди­не­ние 32-х элек­тро­де­то­на­то­ров. А я довольно быстро разо­брался, что они не взо­рвутся из-за нерав­но­мер­ного рас­пре­де­ле­ния напряже­ния. Я об этом доложил Хари­тону и Зер­нову довольно рано. И когда за два года до взрыва была назна­чена экс­пер­тиза, они меня вклю­чили. И я дока­зал, что эта после­до­ва­тель­ная схема не будет рабо­тать. Мне уда­лось дока­зать это Хари­тону и экс­пер­тизе. Это про­из­вело довольно силь­ное впе­чат­ле­ние. И тогда мне начали дове­рять.

Тур­би­нера заме­нил Духов. Духов пред­ложил Тур­би­неру остаться. А тот ска­зал: «Нико­лай Лео­ни­до­вич, всё уже сде­лано, и поэтому нечего оста­ваться». Хотя ничего не было сде­лано.


Слав­ский все-таки очень муд­рый был чело­век. И муд­рый руко­во­ди­тель. С одной сто­роны, он недо­вер­чиво отно­сился к людям. И даже не скры­вал этого. Знал, что прак­ти­че­ски у каж­дого есть свои недо­статки. С дру­гой сто­роны — при­ношу я ему письмо. Письмо, кото­рое адре­со­вано в промыш­лен­ность. Слав­ский берет это письмо и подпи­сы­вает, не читая. Я был про­сто поражен. А он гово­рил: «Я тебе дове­ряю». Отча­сти, возможно, про­воци­ро­вал. С дру­гой сто­роны, было понятно, что обма­ны­вать при таких отноше­ниях невозможно. Ни в круп­ном, ни по мело­чам. То есть, я понял, что с ним можно только откро­венно. И ника­ких вос­хва­ле­ний. Только о недо­стат­ках, о том, что меня вол­нует, что не полу­ча­ется, и так далее.

Еще одна осо­бен­ность: мы с ним, со Слав­ским, встре­ча­лись в Опа­лихе. Это дом отдыха, где я отды­хал зимой. На лыжах ката­лись. Так что у нас связи были на уровне семей­ных. Я дружил с его внуч­кой, женой. И с Любой они пре­красно ладили. Это, зна­ете, такой осо­бый тип руко­во­ди­теля. Очень муд­рый был чело­век.


Научно-тех­ни­че­ские советы были созданы в Совет­ском Союзе сразу после того, как нача­лись атом­ные про­блемы. То есть про­блемы не лич­но­сти, а про­блемы уче­ных. Слав­ский это очень под­держи­вал и понимал. Такая была ситу­ация, что руко­во­ди­те­лем ты мог быть какого угодно склада, но уче­ных слушаться нужно. Для Слав­ского при­слу­ши­ваться к мне­нию уче­ных было жиз­нен­ной необ­хо­димо­стью, обя­за­тель­ной компо­нен­той стиля работы.

НТС в Сред­маше вел сна­чала Кур­ча­тов, а после Кур­ча­това Хари­тон.

Повестку дня утвер­ждал Слав­ский. Он рас­сылал повестку на объекты в Сарове, в Снежин­ске, у нас по Москве. Опре­де­ляли доклад­чи­ков. За какое-то время до про­ве­де­ния НТСа Хари­тон соби­рал всех доклад­чи­ков. Каж­дый доклад обсуж­дался, и тогда Хари­тон как бы давал санкцию на выступ­ле­ние, потому что группа людей, кото­рая выступала с докла­дами, гото­вила и соот­вет­ствующие поста­нов­ле­ния НТС. Такая прак­тика была при Кур­ча­тове и при Хари­тоне. То есть, всё обсу­дить заблаго­временно, нала­дить — и тогда уже пред­ложить НТСу подго­тов­лен­ную повестку дня, доклады и пред­ложе­ния.

При этом на самих НТС вспы­хи­вали очень живые обсуж­де­ния и споры. Доклад­чик гово­рит: нужно вот это сде­лать, а кто-то воз­ражает: нет, я счи­таю, это непра­вильно. Разго­ра­лись дис­кус­сии, чего теперь не наблю­да­ется. Теперь люди выступают с докла­дами, а реше­ние уже при­нято заблаго­временно.

Я пытаюсь вмешаться, но чув­ствую, что остаюсь в оди­но­че­стве. Я как живое ископа­емое. Людей удив­ляет, что я задаю вопросы. Всё же ясно. Для них все ясно. Меня окружают люди, кото­рым все понятно. А раньше окружали люди, кото­рым никогда ничего ясно не было. А я воспи­тан иначе, поэтому теперь, боюсь, меня прого­нят с работы, потому что всем все ясно, а Бришу неясно. Понима­ете? Вот моя осо­бен­ность. Мне нужно быть осто­рож­нее с этим.

Кур­ча­тову и Хари­тону тоже было неясно. Они все­гда искали пра­виль­ное реше­ние. И поэтому хотели выслушать раз­ные пред­ложе­ния. Ни одно не отбра­сы­вая. И поэтому, повто­ряюсь, они заблаго­временно соби­рали всех доклад­чи­ков, обсуж­дали всё. То есть у Хари­тона никогда не было ясно­сти. Хари­тон из гро­мад­ного коли­че­ства возмож­ных реше­ний выби­рал оптималь­ное. А для этого нужно было подго­то­виться.

Давайте посмот­рим, кто вхо­дил в НТС. Глав­ные кон­струк­торы, затем науч­ные руко­во­ди­тели, при­том на рав­ных пра­вах. И что инте­ресно! Глав­ные кон­струк­торы и сегодня обла­дают пра­вом подписи, а науч­ные руко­во­ди­тели в насто­ящее время имеют вто­ро­степен­ное зна­че­ние. Глав­ный кон­струк­тор подпи­сал, науч­ный руко­во­ди­тель может быть даже не согла­сен. Но это его дело. Теперь уже команда сверху идет. У нас вообще команд­ное госу­дар­ство. Руко­во­ди­тель коман­дует, и все вос­хищаются его гени­аль­но­стью.

На засе­да­ния НТСа в обя­за­тель­ном порядке при­глаша­лись уче­ные, спе­ци­а­ли­сты по дан­ному направ­ле­нию. При­глашали всех уче­ных, кото­рые могли выступать со сво­ими точ­ками зре­ния. Что теперь, конечно, не дела­ется. Но только поймите: я не кри­ти­кую, а про­сто наблю­даю. Изме­ни­лась точка зре­ния: теперь команда, рас­по­ряже­ние — это самое глав­ное. Дал команду, и все в порядке. А теперь и больше: деньги есть — все будет сде­лано. Заплати деньги, и будет сде­лано что угодно. А я не верю. Можно дать любые деньги, но если непра­виль­ная идея, то деньги будут потра­чены зря.


Уче­ный, как пра­вило, очень обижа­ется, если с ним не согласны. Хотя он может быть и не прав. Но Хари­тон был такой чело­век, кото­рый понимал, что, прав ты или не прав, нужно рас­смот­реть все точки зре­ния. Он никогда не отвергал чего-то. Он гово­рил: если есть раз­ные точки, давайте их рас­смот­рим в узком кругу. Этим он и занимался, он же рабо­тал до десяти часов вечера каж­дый день. Когда я при­езжал в Саров, то обычно мы с ним кон­чали разго­вор в каби­нете, потом он меня при­глашал к себе, мы ужи­нали и про­должали бесе­до­вать. То есть Хари­тон скло­нен был к обсуж­де­нию любых точек зре­ния, он ни одну точку зре­ния не отбра­сы­вал про­сто так. Это свое­об­раз­ный чело­век. Таких мало.

Саха­ров был не такой. Саха­ров был иници­а­то­ром большого взрыва на Новой Земле. Он пред­ложил Хрущеву, Хрущев его под­держал. И Саха­рову пору­чили раз­ра­ба­ты­вать эту бомбу. Хари­тон не под­держи­вал это. Но Хари­тон был акку­рат­ный чело­век и прямо не выражал несогла­сие, а про­сто само­устра­нился. И когда подошел срок испыта­ний, Хари­тон поехал не на Новую Землю, а на Семи­па­ла­тин­ский полигон, чтобы иссле­до­вать вся­кие фак­торы, кото­рые сопро­вож­дают ядер­ный взрыв. Как бы скрыто про­де­мон­стри­ро­вал непод­дер­жа­ние. И меня при­гла­сил. Так что я тоже не поехал на эти саха­ров­ские испыта­ния.

И на НТСах Саха­ров выступал очень невнятно… Как бы нау­ко­об­ра­зие, но ника­ких дока­за­тельств. Про­сто его точка зре­ния. Поэтому его выступ­ле­ние вызы­вало непо­нима­ние. Я обра­тился к Хари­тону, говорю: «Юлий Бори­со­вич, ну, не понимаю я Саха­рова». — «Арка­дий, ну идите с ним пого­во­рите». Он, видно, тоже не понимал Саха­рова до конца.


После пер­вого взрыва меня пред­ста­вили к зва­нию Героя Соци­а­ли­сти­че­ского Труда. Но ока­за­лось, что, по тогдаш­нему положе­нию, это зва­ние не может быть при­сво­ено чело­веку, кото­рый нахо­дился на оккупи­ро­ван­ной тер­ри­то­рии. Зато давали Орден Ленина.

В результате меня шесть раз пред­став­ляли. Героя я все-таки полу­чил. И четыре Ордена Ленина. Тоже неплохо, зна­ете ли.


Основ­ная масса людей не хочет при­зна­вать свои ошибки. Счи­тают, что если при­зна­ешься в ошибке, то тебя не будут уважать, ты поте­ря­ешь авто­ри­тет. Ничего подоб­ного! Уме­ние при­зна­ваться и ска­зать, как выйти из положе­ния, — вот что украшает чело­века. Стрем­ле­ние выдать жела­емое за действи­тель­ное — вот это уже обман, тру­сость. Зель­до­вич гово­рил: важно знать ошибку и уметь ее испра­вить. Кстати, он тоже не все­гда был прав.