ГлавнаяТарханова Г. А. → Минералог с 60-летним стажем

Тарханова Галина Александровна

Пришла в ВИМС сразу по окончанию Московского геологоразведочного института в 1960 году и до сих пор работает ведущим научным сотрудником уранового отдела. Кандидат геолого-минералогических наук. Награждена знаком «Отличник разведки недр», медалью имени А. Е. Ферсмана «За заслуги в геологии»; удостоена звания «Почётный разведчик недр».

Минералог с 60-летним стажем

Я родилась в Ташкенте в 1936 году. Папины родители были армяне из Карабаха, они бежали от турок и осели в Самарканде. А мамины родители из-под Уфы, они уехали в Ташкент от раскулачивания. Мама закончила геологический техникум, а папа – Среднеазиатский геологоразведочный институт в Ташкенте. Оба работали в Цветметразведке, там и познакомились.  Я с детства помню это название. Работали на разных месторождениях: в Бричмулле по ртути, потом в Майлу-Суу на первом урановом руднике, это ещё до войны. Там добывали в основном радий. Добираться было сложно: ездили на машине до Андижана, потом на лошадях. Туда ни дорог, ничего, сплошные горы. Во время войны отца вначале призвали, потом вернули в Майлу-Суу главным геологом рудника. А в 45-м назначили главным геологом первого уранового комбината в Ленинабаде. Бориса Николаевича Чиркова назначили директором комбината, а папу – главным геологом.

Там в 1946-м на ровном поле в Голодной степи стали строить соцгород. Немцы пленные строили: коттеджи на две и четыре квартиры, школа, Дом культуры на площади, фонтаны...  В соцгородке было всё, что нужно для жизни, включая московское снабжение. А на окраине построили гидрометаллургический завод для переработки урановых руд, которые машинами привозили из Адрасмана, Табошара, Майлу-Суу. Я, конечно, ничего об этом тогда не знала. Да и никто из моих школьных товарищей ни о чём не догадывался. Учились, занимались спортом, просто жили.

Стоял шлагбаум на дороге в Ленинабад, но он всегда был поднят вверх, сколько я его помню. И рядом базарчик, куда таджики привозили дыни, виноград, ягоды... Они же прекрасные земледельцы. Им с рудой возиться, в шахтах работать никакого интереса не было. Ну, не их призвание. Зато озеленением в нашем соцгороде занимался таджик в ранге зам. директора комбината именно по водоснабжению и озеленению. И у нас всё цвело! Когда после первого удачного испытания атомной бомбы раздавали награды, его тоже наградили, и это было правильно, потому что работать в голой степи под палящим солнцем невозможно, там каждое деревце на счету – а у нас били фонтаны, цвели розы, все коттеджи утопали в деревьях. В Азии по-другому нельзя.

И да, кстати, – в школе мы учили таджикский язык с пятого по десятый класс. Правда, преподавал его не таджик, а бухарский еврей. Потом Лёше (Алексею Владимировичу Тарханову, моему мужу), когда он в Иране работал, знание основ фарси очень пригодилось. Он только жалел, что не сильно налегал на таджикский в школе. Мы же вместе учились, вместе поехали поступать в Москву, только в разные вузы, а перед последним курсом поженились – и вот, уже больше 60-ти лет вместе...

Преподавание в соцгородке было на высшем уровне, практически все учителя заканчивали московские или ленинградские вузы. Преподавали логику, психологию. Ни минуты свободного времени – кружки, собрания, спорт, походы в горы... По воскресеньям в Доме культуры давали концерты, привозили спектакли московские, ленинградские театры, мы там смотрели всё то же, что и москвичи. А ещё были кружки для школьников. Я окончила там музыкальную школу. У меня преподавательница была финка. Даже помню, как звали – Людмила Ивановна Хаттунен. Она была сослана из Ленинграда, а у нас заведовала музыкальной школой.

После школы практически всем выпуском мы поступали в лучшие вузы страны. Мы с Лёшей тоже поступили. Я – в геологоразведочный институт, он – на геологию в Московский институт цветных металлов. Причем я, несмотря на высокий пост своего отца (Данильянц Александр Абрамович, лауреат двух Сталинских премий, кавалер двух Орденов Ленина), приехала в Москву в одном сарафане, перешитом из школьного платья. В те времена детей не баловали.

Учили нас так: после первого курса практика под Загорском, она геофизическая. То есть это на полном серьезе всё, основы геофизики. После второго курса - практика в Крыму съемочная. После третьего курса мы уже работали. Да, вот мы как раз с Лёшей – он цветметчик, - и еще один наш друг-цветметчик, мы втроем поехали в район Иссык-Куля, и нам дали площадь, и мы сами делали съемку. Самостоятельно. А на диплом я попала в Туву! На месторождение тантала и ниобия! Там из Кызыла трое суток на лошадях, чтоб попасть на это месторождение…

Так что считайте. Это четыре, можно сказать, уже по-настоящему рабочих практики. Вот сейчас ко мне приходят студенты… Вернее, уже кончившие. Боже мой! Университет, между прочим! Они ни разу нигде не были! У них нет практик! По-настоящему. Вот они мне привезли микроскоп домой – из них никто не может в микроскоп смотреть! Вот так. Причем это не бакалавры, а магистры, как у них это там.

Почему так, спрашиваете? Элементарно – нет денег. Потому что практика, понимаете, это же надо заинтересовать, нам платили там зарплату, и мало того, еще идет стипендия. А сейчас никого там нет, кто бы брал студентов и платил им. Теперь же всё в частных руках в основном.

В институте у нас была группа редких металлов, я туда очень рвалась, но папа мне запретил. Его к тому времени перевели в Москву главным геологом Средмаша, и он пытался меня контролировать. А после института я пошла на работу в ВИМС.  Мне предлагали заниматься железом, но я почему-то не уважаю железо. И попала на уран. И с 1960 года на одном месте так и работаю. До сих пор. Шестьдесят лет трудового стажа на одном месте.

Я минералог, занимаюсь рудой с самых разных месторождений. Первые годы много работала в шахтах, прошла всю Среднюю Азию и Казахстан. На месторождении, по которому я писала диссертацию (это в Центральном Казахстане, недалеко от Джамбула, там, где все запуски космонавтов, мы всё видели, на наших глазах их запускали), сначала это бурение, то есть просмотр керна скважин, а потом, когда начали шахту, я два года в шахте проработала, а потом был карьер. С урановой рудой. Два раза в год выезжала в поле: где-то в апреле, до середины июня, а потом в конце августа – до ноября.

Последние 25 лет занимаюсь Восточной Сибирью. Там я не была. То есть мне привозят образцы руды, и я их изучаю под микроскопом, веду исследования рудных минералов, как они поддаются выщелачиванию, как изменяются, кто у них спутники и так далее... Очень жалко, потому что заниматься даже минералогией, не говоря об общей геологии, без поездок на место, откуда это все берешь, это не совсем то. Лаборатория – это лаборатория, это прикладное, а надо, конечно, всё самой видеть: где, что, кто на ком лежит, как говорили раньше...

Минералогов почти не осталось. Уранщиков-минералогов на пальцах одной руки пересчитать можно. А по моей специализации – по месторождениям, которые разрабатываются способом подземного выщелачивания – я одна. Это осадки, очень тонкие, пески, глины всякие. Сами урановые минералы вообще очень тонкие, и как их изучать? Сейчас, конечно, всплеск лабораторных исследований. С нынешней аппаратурой и возраст определяют, и валентности, и всё-всё. Но обобщить и показать, как это возникло и что с ним можно сделать, должен человек, который не просто берет данные лабораторий, а понимает всю историю месторождения.

Знаете, нас очень мало осталось, моих однокурсников. Мы всегда, когда собираемся остатками группы, пьем за то, что нам очень повезло. Нам повезло необыкновенно, потому что мы, наше поколение, попали в самый расцвет геологии, который был в нашей стране.

Предприятия: Министерство среднего машиностроения СССР, аппарат (Минсредмаш СССР, Министерство атомной энергетики и промышленности СССР, Министерство Российской Федерации по атомной энергии, Минатом России, Федеральное агентство по атомной энергии, Росатом, Государственная корпорация по атомной энергии «Росатом», госкорпорация «Росатом»), ВИМС (Всероссийский научно-исследовательский институт минерального сырья им. Н. М. Федоровского).

Персоналии: Данильянц А.А., Тарханов А.В.