ГлавнаяКарраск М. П. → Сибиряки и атомная энергетика

Карраск Михаил Павлович

Выпускник Томского политехнического института. Работал на СХК в Томске-7, на Ленинградской и Чернобыльской АЭС. Общий стаж работы на предприятиях отрасли составляет 55 лет. Участник ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, лауреат премии правительства Российской Федерации в области науки и техники.

Сибиряки и атомная энергетика

После окончания техникума поехал я по направлению в п/я 153, который позднее получил название «Сибирский химический комбинат». Начинал в отделе главного механика. Были, конечно, бытовые проблемы (съемное жилье, небольшая зарплата). Но строящийся Томск-7 был расположен в необычайно красивом месте, мы были молоды, и проблемы не омрачали нашу жизнь.

Там же, в Томске, в 1964 году я поступил в один из самых славных вузов страны – Томский ордена Трудового Красного Знамени политехнический институт им. С.М. Кирова, на физико-технический факультет. В 1970 году закончил его, получив специальность «инженер-физик».После окончания института я поработал практически на всех реакторах СХК. Все они были уран-графитовые, первый был проточный, не производивший побочного продукта – электроэнергии. А второй, третий, четвертый, пятый – это уже были энергетические реакторы. Они, кроме наработки делящихся продуктов, выдавали электроэнергию. Сейчас все они, к сожалению, остановлены, хотя три последних реактора могли бы еще работать, состояние у них нормальное.

В 1967 году я узнал о РБМК и о том, что на берегу Финского залива строится атомная станция с этими реакторами. Очень заинтересовался этой интересной машиной, ведь это была АЭС, предназначенная для выработки электроэнергии и тепла, в отличие от наших аппаратов, которые работали, прежде всего, «на войну». В 1970 году поехал с женой на экскурсию в Ленинград, заехал и в Сосновый Бор, познакомился с городом. Город нам сразу понравился, поразил своей чистотой и красивыми зданиями. Мы подъехали к корпусам строящейся АЭС. Тогда-то  я и «заболел», решил увольняться и устраиваться на новую станцию. Я оставил в отделе кадров свою анкету (на строящейся АЭС инженеры-реакторщики были еще не нужны) и уехал назад в Томск. На ЛАЭС в то время уже работал мой бывший начальник, Анатолий Кириллович Попов, в Томске -7 он был начальником смены. Его, к сожалению, уже нет в живых.

Когда пришло время пускать первый блок, Анатолий Павлович Еперин, который в те годы был главным инженером ЛАЭС (кстати, тоже выпускник Томского политехнического института и тоже прошедший школу Томска-7), поставил условие: первый реактор должны пускать специалисты, имеющие опыт работы на реакторах. Вот так и собрался на ЛАЭС коллектив старших инженеров управления реактором (СИУРов), уже поработавших в этом качестве на других объектах Средмаша и Минэнерго.

СИУР – это лицо, непосредственно отвечающее за активную зону реактора и за режим его работы. Прометеем первого энергоблока ЛАЭС стал Николай Леонидович Федосеев, именно он вывел наш первый реактор в «критику». Что касается меня, то свой трудовой путь на ЛАЭС я начал в должности старшего инженера управления реактором РЦ. Название должности для меня было очень необычным, ведь в нашем режимном Томске-7 эта должность называлась просто - «старший инженер управления», т.е. по названию нельзя было судить о характере работы, оборудования – все было секретно. Приняли меня на станцию сразу, без собеседования. Та трудовая биография, что была у меня за плечами, дала мне хорошую рекомендацию. Приехал я по вызову в июне, а уже в сентябре мы пускали первый блок. В качестве старшего инженера управления реактором готовил вместе с коллегами к сборке кассеты для загрузки реактора. Тогда же сформировались все смены. Я попал в четвертую.

На ЛАЭС я прошел весь путь эксплуатационника от СИУРа до начальника смены станции, потом был откомандирован для ликвидации последствий аварии на ЧАЭС. Вернувшись на ЛАЭС, работал в должности начальника лаборатории ОРТ, позже был переведен на должность заместителя директора ЛАЭС по общим вопросам, по МТО и комплектации.

На строительство Ленинградской АЭС приезжали уникальные специалисты, значительная часть из них была сибиряками, выпускниками Томского политеха. Приезжали специалисты из Красноярска, Челябинска – отовсюду, где имелись реакторы. Так и образовалась на ЛАЭС «лихая артель энтузиастов Сибири», как мы, шутя, говорили между собой.

Благодаря Анатолию Павловичу Еперину на ЛАЭС была внедрена методика подбора, обучения и допуска к управлению ядерными аппаратами только специалистов высшей квалификации, имеющих большой опыт работы на промышленных реакторах подобного типа. Главный инженер лично создал и возглавил экзаменационную техническую комиссию. Экзамены он принимал очень строго, но в итоге было сформировано подразделение старших инженеров управления реактором, каждый из которых прошел специальную подготовку, обладал необходимыми знаниями в самом полном объеме и мог безошибочно действовать в особых критических ситуациях по предотвращению возможных аварий.

В ноябре 1975 года на первом энергоблоке ЛАЭС была предотвращена техногенная катастрофа. Решающим фактором стала наша хорошая техническая подготовка. В ночь на 30 ноября 1975 года я, тогда старший инженер управления реактором, дежурил за пультом блочного щита управления первого блока ЛАЭС. Это была кратко­временная остановка блока. Шла подготовка турбогенератора к запуску и выходу на установленную мощность. В связи с этими работами ядерный «котел» был выведен на минимальный уровень мощности, то есть находился в «холостом» режиме эксплуатации. Во избежание полного «угасания» нейтронного потока в активной зоне реактора из нее были извлечены все стержни системы управления защитой и предпринимались дополнительные меры для сохранения на должном уровне всех технологических параметров аппарата.

Ничто не предвещало беды. Все произошло внезапно: приборы БЩУ зафиксировали быстрое нарастание мощности нейтронного потока в одном из районов реакторного пространства. Фактически это была неизученная нештатная ситуация, впервые возникшая на многоканальном уран-графитовом реакторе большой мощности. В такой критический момент малейшая ошибка инженера управления реактором могла привести к  техногенной катастрофе, вызвав особо тяжкие последствия для нескольких прибалтийских стран и многих российских регионов.

Мне удалось оценить критическую обстановку. Было принято решение о постепенном и поштучном введении стержней регулирования в активную зону реактора и 12 стержней автоматических регуляторов с максимальным энерговыделением. После такой необходимой «блокады» я воспользовался специально предусмотренной для экстренных аварийных ситуаций кнопкой АЗ‑5, и в активную зону были опущены все оставшиеся стержни защиты. Это позволило предотвратить страшную аварию, подобную той, которая позже случилась на ЧАЭС. Более быстрое введение в реакторное пространство всех стержней СУЗ (как впоследствии показали события на ЧАЭС) неминуемо  привело бы к разгону на мгновенных нейтронах и тепловому взрыву реактора.

Однако вместо наград нам влепили выговоры. С этим обстоятельством меня примирил тот факт, что я оказался в  компании людей известных и всеми уважаемых – Муравьеву, Еперину, руководителям проектных институтов тоже объявили выговор. Ну, а если серьезно, то я считаю, что из той ситуации мы вышли вполне достойно. Да, мы спалили канал 1333, но не устроили «Соснобыль».

После того, как прошли пусковые операции первого блока, мы столкнулись со сложной физикой реактора. Как мы выходили на миллион – отдельная история. Реактор был нестабильный. Как-то в мою смену раздался звонок. На блочный щит зашли директор ЛАЭС Валентин Павлович Муравьев вместе с Ефимом Павловичем Славским - легендарным министром Средмаша. Мы поприветствовали друг друга, обменялись рукопожатиями, я представился и продолжил работу.

Муравьев и Славский наблюдали за моей работой молча. Я, сидя за пультом, чувствовал себя пианистом – пальцы так и бегали по кнопкам. Славский говорит: «Валентин Павлович, ситуация какая-то интересная. Старший инженер - сам по себе, автоматический регулятор - сам по себе. Что за машину мы создали?!» «Да, надо принимать меры», - ответил ему директор.

Надо сказать, что все это понимали. Ведь нам приходилось работать вместе с автоматом. Каждые 20-30 секунд приходилось вмешиваться в работу реактора, «ровнять поляну», как у нас говорили. Разравнивал распределение мощности по радиусу и высоте реактора, по объему активной зоны. Сейчас это делает автоматика. А та четырехстержневая автоматика не позволяла этого делать. Мы, старшие инженеры, постоянно общались между собой, спрашивали друг друга: как у тебя, что у тебя? Наиболее трудные задачи решали коллегиально. Вот так большая атомная энергетика входила в нашу жизнь. Тогда не было тренажеров, все мы учились на действующей установке. Приходилось самим набивать все шишки. Первые серийные тренажеры появились после Чернобыльской аварии.

Поощряли нас, надо сказать, не часто и не густо. Были стандартные премии, ими особо не разбрасывались. Премий за выполнение особо важных работ не было. Тогда все работы были особо важные. Вспоминаю ситуацию: мой коллега Анатолий Константинович Арданов как-то в моем присутствии сказал Михаилу Пантелеевичу Уманцу, главному инженеру: «Михаил Пантелеевич, вот пустили все четыре блока, выполнили задачу государственной важности. Так хоть бы медалюшечку, орденишко какой дали!». Отдельных руководителей после пусков, конечно, награждали – Муравьева, Еперина, некоторых начальников цехов. А персонал смен обошли.  Премию за пуск дали, но она была очень маленькая, даже не помню, сколько. А Михаил Пантелеевич улыбнулся так лукаво и отвечает Арданову: «Ты, Карраск и я находимся на том уровне, куда медали ни снизу, ни сверху не доходят, доходят только пендали». (Выразился он, конечно, по-другому). А ведь гигантское дело сделали, пустив первый блок! В те времена летчики-испытатели, вводившие в строй новую машину, обязательно получали Героя СССР. Мы испытывали машину, каких еще не было, самую мощную в мире, и тоже были своего рода испытателями, работали в одной упряжке - будь то начальники смены станции, блока, старшие инженеры управления турбиной.

Конечно, нас изредка премировали санаториями. В основном, путевки распределялись среди ближнего круга. Захожу как-то в профком, а там одна профкомовская дама говорит другой: «Не знаю, куда поехать – то ли в «Южное взморье», то ли в Евпаторию». Удивился, что она еще и выбирает, нам-то крохи с барского стола доставались.

Зато с обеспечением продуктами, товарами все было хорошо, только пива не хватало. Сосновый Бор считался закрытым городом, но как таковой зоны не было. По паспортам въезжали-выезжали все, кто был прописан в городе. А Томск был по-настоящему закрытым, там с этим было сложнее. Считалось за поощрение выехать куда-то, добивались пропуска с «зайчиками». Это были специальные отметки, штампы, которые давали некоторые преимущества, привилегии – по обычному пропуску ты мог выехать утром и к вечеру был обязан вернуться, а «зайчик» - это уже круглосуточно. Такой пропуск можно было получить только спустя 2-3 года после начала работы.

Я, к слову говоря, недавно ездил в Томск, зону там открыли, сделали послабление, но большинство жителей города выступает против этого решения. Ведь в такой открытый город мигом слетается разный непонятный народ, вырастает преступность… А что касается снабжения, то оно было великолепным. И икра, и красная рыба, и колбаса, и мясо. Да и заработки были выше. Моя жена возила продукты подругам, коллегам в Томск, ведь там прилавки были пустые. То есть мы в закрытых средмашевских городах реально жили в социализме.

С досугом проблем не было, его мы организовывали себе сами. В Томске ходили по грибы-ягоды, охотились, рыбачили, ведь Сибирь – край, богатый природными ресурсами. Ловили в Томи, Оби - стерлядь, судака, щуку, налима…  А еще мы занимались спортом. Я, например, в то время был кандидатом в мастера спорта по спортивной гимнастике. А уже позже стал мастером спорта по подводному ориентированию. В Сосновом Бору отдыхал на местных озерах - Копанском, например. Занимался подводной стрельбой. В связи с моим увлечением вспоминается один курьезный случай.

Приезжаю я как-то из командировки, и мне звонит заместитель главного инженера по ремонту Михаил Захарович Карпов, он был моим шефом в Томске. Из его рассказа я понимаю, что один из руководителей главка, назовем его N, мой коллега по заводу № 45, посещая нашу станцию в рамках участия в работе комиссии, отдыхал на Шепелевском озере. Зашел в воду, поплыл и, хватанув водички, откашлялся вместе со вставной челюстью. Я тут же представил себе главного инженера без челюсти и сразу согласился помочь в ее поисках на дне озера. А надо сказать, что я был спортсменом-подводником, у меня был гидрокостюм (большая редкость по тем временам) и подводное снаряжение.

На следующий день поехали на озеро. Стоял пасмурный и холодный октябрьский день. Я надел костюм, маску, трубку и нырнул в направлении, указанном Карповым. Глубина метра три, видимость от дна - сантиметров двадцать, потому что вода торфяная, темная. Поныряв минут сорок, стуча зубами от холода, всплыл и доложил ему о неудаче. «Как же он на работу ходить будет! Только представь себе!» – в ужасе сказал Карпов. Представил я себе эту картину и решил сделать еще одну попытку. Попив чайку, согрелся и принял решение искать секторным способом, для чего вырубил кол и нашел веревку. Проплываю метр – нет, проплываю два – нет, три – смотрю: на дне лежит эта злополучная челюсть! Вечером с нарочным она была отправлена N.

Работая на ЛАЭС, я встречался со многими известными людьми, когда они приезжали к нам в гости – например, с космонавтом Василием Циблиевым, дважды героем СССР, руководителем центра подготовки космонавтов, с нашей знаменитой певицей Эдитой Пьехой, многими другими известными артистами. Мы тогда были молоды и инициативны, сами готовили капустники, устраивали маленькие спектакли в ДК. Начальник отдела радиационных технологий ЛАЭС Валентин Шевченко писал сценарии этих спектаклей, мы играли, ничуть не смущаясь. Сдружились с артистами Ленинградского оперного театра. В этом театре для нас всегда находились свободные места, пусть даже на приставных стульях. Было это  в 70-х годах.  

Предприятия: Ленинградская АЭС, Сибирский химический комбинат, ОАО (Зауральский машиностроительный завод, комбинат 816, п/я 129, п/я 153, п/я В-2994, СХК), Чернобыльская АЭС

Персоналии: Славский Е. П., Еперин А. П., Муравьев В. П., Уманец М. П., Федосеев Н. Л.

Год создания текста: 2014

Записали: Л. Романова и В. Казанцева