ГлавнаяБелов А. П. → От Рудных гор до русских равнин

Белов Анатолий Петрович

Выпускник Московского горного института. С 1953 года работал в системе Средмаша - сначала на урановых рудниках в Чехословакии, затем в ФЭИ. С 1959 по 1963 год руководил партийной организацией института. В должности начальника технологической лаборатории участвовал в разработке и изготовлении ТВЭЛ для ЯЭУ «БУК» и ЭГК для ЯЭУ «ТОПАЗ». Награжден орденом «Знак Почета».

От Рудных гор до русских равнин

В то самое холодное лето 1953 года, когда арестовывали Лаврентия Берию и в Москве было полно войск, я заканчивал Горный институт. Берия курировал угольную промышленность и, опосредованно, Горный институт тоже, так что мы в каком-то смысле считались его подшефными. Годом раньше я от имени комсомольцев нашего института даже зачитывал на каком-то собрании письмо Лаврентию Павловичу, в котором студенты давали торжественную клятву учиться и работать не хуже наших старших товарищей. Собрание проходило в цирке на Цветном бульваре, но мероприятие было серьезное, без шуток. Я был секретарем горно-электромеханического факультета. А это 1200 комсомольцев, практически полк.

На этом, слава богу, мои взаимоотношения с Берией исчерпываются. Тогда, конечно, трудно было представить, что через много лет я удостоюсь чести сидеть за одним столом с Георгием Константиновичем Жуковым и тот за чаем с коньяком будет подробно рассказывать, как арестовывал Берию. Тогда такого лучше было не представлять.

Впоследствии мне довелось прочитать много книг по нашей тематике. Из них следует, что Берия проявил себе выдающимся организатором, много сделавшим для успешной реализации советского атомного проекта.

Наверное, это так. Правда, он был не один. Сталин, как всегда, опасался, что Берия всё приберет к своим рукам, и в противовес ему поставил Бориса Львовича Ванникова, которого арестовали перед самой войной.

Говорят, на Лубянке Ванников соглашался со всеми обвинениями, лишь бы не мучали. И вот, когда война началась, многих генералов стали вытаскивать. Вытащили и Ванникова. Прямо с Лубянки доставили в Кремль, к Сталину, а у того на столе лежит его уголовное дело. Сталин тут же, при Ванникове, стал его перелистывать и так расхохотался, что даже Шкирятов прибежал, - такие глупости там были написаны. Отсмеялся и говорит: «Товарищ Ванников, мы тут посоветовались и решили назначить вас наркомом боеприпасов».

Ванников, разумеется, согласился, только попросил у Сталина что-то вроде личной гарантии безопасности. Сталин опять рассмеялся и написал Ванникову такую записку: «Считаю товарища Ванникова ни в чем не виновным, ему можно доверять. Сталин». Ванников положил записку себе в карман и, говорят, носил с собою до самой смерти. Вот такой веселый человек был Иосиф Виссарионович Сталин.

А после войны Ванникова назначили начальником Первого Главного Управления, так что там было как бы два командира, но Берия, конечно, все-таки чуть главнее.

В том же 53-м году, сразу после ареста Берии, ПГУ преобразовали в Минсредмаш. И меня как одного из лучших студентов, сталинского стипендиата, отобрали тамошние кадровики. Нам, правда, ничего не говорили, велели заполнить анкеты и ждать. Ни о каком ПГУ, ни о каком Средмаше и речи не было. Оформлялись через торгпредство ГУСИМЗ. Была такая организация, что в переводе на русский язык означает Главное Управление советского имущества за границей. Там, в ГУСИМЗе, получали все документы, заграничные паспорта, билеты. И только, получив на руки билет, я узнал, что еду в Чехословакию. Вот такой у нас был режим.

Я попал в организацию, которая называлась Народное предприятие «Яхимовские долы». Располагалось оно в 22-х километрах от Карловых Вар, причем все время в гору. Если Карловы Вары находятся на 200 метров ниже уровня океана, то Яхимов примерно на 300 метров выше уровня, эту разницу в 500 метров надо было накручивать. Я туда и обратно ездил на велосипеде. Вниз едешь – можно вообще не крутить педали, зато вверх крутишь как заведенный.

Кроме Яхимова, были еще угольные рудники в Трутнове, в Маранских Лазнях. Но главные – в Яхимове. Город знаменитый, там еще до открытия Америки добывали серебро, причем в огромных масштабах. Человек мог споткнуться на улице Яхимова и выворотить двухкилограммовый серебряный самородок. Туда народ стекался в XV веке сотнями тысяч: перед открытием Америки в горах вокруг Яхимова работало около 2 миллионов человек. Главная серебряная кузница Европы. Говорят, что доллар пошел от слова «долы», потому что в Чехии рудники назывались «долы», и в Яхимове чеканились первые «доляры». Потом стал доллар.

Серебро в Яхимовских рудниках лежит в широтных жилах. То есть в жилах, которые тянутся вдоль параллелей земного шара. А урановые жилы идут по меридианам. И там, где они пересекались, люди натыкались на непонятные выделения и начинали болеть. Натыкались на смолку. Это такой черный, как смола, материал, тяжелый, в нем до 65% содержания окиси урана. Нигде в мире больше нет такого содержания. Обычное содержание – это процент, два процента, три уже считается много. А тут 65%. Они эту смолку, как вредную и ненужную, отбивали и закапывали в дальние углы. Там мы ее и находили. Уже тогда разработки уходили на глубину аж пятьсот метров. Но, поскольку рудник в горе, вся вода, которая туда попадала, самотеком стекала вниз. Правда, на нижних горизонтах работали паровые насосы.

Меня назначили главным энергетиком на рудник «Ровность». Рудник располагался на самой вершине горы – 1100 метров над уровнем моря. Главный механик представил меня подчиненным. Подчиненные, кроме двух человек, оказались немецкими военными преступниками и чехословацкими контрреволюционерами, арестованными по делу о попытке государственного переворота 1948 года. Тогда, как нам объясняли, прозападный президент Эдвард Бенеш хотел скинуть коммунистического премьер-министра Клемента Готвальда; но Жуков немного пошевелил войсками, Бенеш всё осознал и пошел на попятный. Клемент Готвальд мобилизовал партию, и они в течение одной февральской ночи арестовали 14 тысяч человек, - это в четырнадцатимиллионной стране, то есть каждый тысячный был арестован.

В результате у меня электриком на подъеме работал профессор Пражского университета (забыл фамилию), который, по плану Бенеша, должен был заменить Готвальда на посту премьер-министра Чехословакии. А бригадиром электриков был Вилли Тайхерт, командир взвода из спецотряда Отто Скорцени. Тайхерт был диверсантом высшего класса, обладателем «златой шконы» - золотого значка партии НСДАП, одной из высших наград фашистской Германии. Он вместе со Скорцени пытался похитить Иосипа Броз Тито генерала Эйзенхауэра, участвовал в похищении сына венгерского короля и освобождении Муссолини. Под Москвой в составе диверсионной группы он должен был захватить шлюзы канала Москва-Волга, открыть их и затопить Москву, но его там сильно поранили, осколки из ноги выходили даже в руднике.

Вот с таким контингентом пришлось работать. Но ничего – работали хорошо, «Ровность» давала 75% добычи всего инспектората по урану. Инспекторат – это что-то вроде нашего треста. Он считался совместным советско-чехословацким предприятием. Начальниками рудников были чехи, главные инженеры – наши, но, по большому счету, рулило там ПГУ, потому что нам очень был нужен уран. Приказы я отдавал и писал по-чешски, за два месяца выучился.

Трудились мы круглые сутки, без выходных и праздников. Единственный выходной полагался в первое воскресенье следующего месяца – в том случае, если план выполнен. Если не выполнен, то – извините. Этого выходного и я, и главный механик ждали как манны небесной. Для нас это был праздник: мы могли ремонтировать оборудование. И пахали мы в такие «праздничные» воскресенья от зари до зари.

Единственным праздником, который отмечался на руднике, было Рождество – 23, 24, 25 декабря. Все дни Рождества были расписаны заранее, кто и когда уходит в отгул. Там же нельзя уйти всем: водоотлив, подъемы – они все время работали, подстанции должны работать постоянно. Отлучались по очереди, подстраховывая друг друга.

Работали по 12-14 часов. Рабочий день начинался в шесть утра на предприятиях, в семь – в учреждениях. Зато весь наш рабочий контингент, включая военных преступников и контрреволюционеров, получал за работу соответствующую заработную плату. То есть не просто нормальную, а, в сравнении с гражданскими, очень даже приличную.

На «Ровности» прямо под шахтой был мощный источник радиоактивной воды, которую я как главный механик – довольно скоро меня назначили главным механиком рудника – должен был качать в «Радиопалац». Это такой санаторий высшего разряда, в котором лечились очень полные люди уровня первых секретарей. Говорили, что там за десять сеансов можно было снять десять килограммов веса. Вода подавалась по особой трубе из забетонированного подземного склепа, в котором радиоактивность зашкаливала за шестьсот маховых единиц – маховых едноток, если по-чешски. В «Радиопалац» приходило уже 300 едноток, и там эту воду разбавляли в пропорции 1 к 10, чтобы секретари могли принять радоновую ванну. А наши «муклы», как называл их Вилли Тайхерт, то есть наши немцы – пробили ход в тот подземный склеп, где зашкаливало за 600 едноток, и ныряли туда от души. И, знаете, ничего, очень нахваливали. Сильно, говорили, бодрит.

Хорошо, что ответственные товарищи, принимавшие радоновые ванны в «Радиопалаце», про это не знали.

А рядом был Висмут, немецкие рудники. Это те же Рудные горы, там всё прокопано-перекопано, как в муравейнике. Мы под землей иногда с ними в одной жиле сбивались. Можете представить себе самочувствие наших немцев? Чуть-чуть поднажать - и пробьешь себе ход в Германию… Так что работали они на совесть. А чтоб до Германии не докопались, приходилось ставить железобетонные перемычки.

Потом их всех отпустили. Тот же Вилли Тайхерт, обладатель золотого значка НСДАП, уехал в ГДР. А другой мастер, всегда сочувствовавший СССР, поехал в Западную Германию. Кто куда хотел, того туда и выпускали.

В 1956 году меня перевели на должность главного механика рудоуправления, одиннадцать рудников под моим началом оказалось. Заодно выбрали секретарем партийной организации. Обстановка, в связи с событиями в Венгрии, была напряженная. Там ведь до границы рукой подать, километров тридцать. Многие наши сотрудники, работавшие в Венгрии, бежали в Чехословакию чуть ли не в чем мама родила. Зато чехи вели себя по отношению к нам в высшей степени солидарно. У них была такая организация, которая называлась «Собор национальной безопасности». Это тот самый СНБ, который в 1948 году арестовал 14 тысяч контрреволюционеров. Это вроде наших народных дружин, только вооруженные, вплоть до пулеметов. И они регулярно тренировались, то есть проводили сборы. У меня было двое таких сотрудников. Когда в Венгрии началась заваруха, поступило указание их отпустить. Я, естественно, отпустил. И потом встречал их, когда возвращался ночью с работы: сидят возле костерка, все с оружием. Охраняют русских специалистов. В полной тишине.

Потом, когда Жуков ввел в Венгрию танки, они мне сказали: «Хорошо, что вы действовали решительно. А то и на нас могло перекинуться».

Отработав три года по контракту, я в начале 1957-го года вернулся вместе с семьей на Родину. Приехал в Обнинск, здесь мой брат работал. Посмотрел. Всё понравилось. Устроился в подразделение Малых Владимира Александровича старшим лаборантом, а фактически работал его помощником по строительству.

Строили много. Новые здания, так называемые «сто шестидесятые» – технологические, материаловедческие корпуса. Испытательный корпус, в котором должны были испытывать керамические ТВЭЛы для систем космического назначения. Опытный цех, сварочную мастерскую. Малых тогда уже был лауреатом Ленинской премии, уважаемым человеком, так что ему ни в чем не отказывали.

А 22 октября 1959-го года я стал освобожденным секретарем нашей партийной организации основного производства, в которую входили все научные подразделения. Было 245, по-моему, коммунистов. За четыре года, что я пробыл секретарем, партийная организация выросла в четыре раза. Сдал я ее в составе около тысячи человек.

В 1959 году сменилось все руководство института. Красина ушли, нового директора еще не было… В мае научным руководителем института назначили Александра Ильича Лейпунского. И только в конце года узнали, что к нам едет Родионов Михаил Петрович. Оказывается, он ехал в Томск, принимать там директорство, и его чуть ли не в поезде Славский тормознул и сказал: «Поедешь в Обнинск, будешь руководить наукой».

…Ну вот, начали мы работать. Сначала притирались. Потом на партийной конференции в 1961 году - видимо, по договоренности с Лейпунским - Михаил Петрович Родионов выступил с предложением укрупнить наши подразделения. Было так: научный руководитель, директор и уйма научных отделов, никакого промежутка между ними. Родионов внес предложение сделать такой промежуток в виде научных секторов, объединяющих отделы, причем сделать два сектора: один – физический, другой – инженерно-технологический. Ну, даже в резолюцию записали это дело, а коли в резолюцию записали, надо выполнять.

В горкоме мне сказали: «Ну, вот что, Анатолий Петрович, мы назначаем комиссию. Вы будете председателем, в комиссию возьмите себе, кого считаете нужным». Я тут же назвал Малых, Субботина, Марчука, тогда еще не героев, не академиков. Потом еще дополнительно подключили Морозова, Кузнецова и Коробкова. Вот в таком составе мы начали работать. Естественно, я, как председатель, должен был посоветоваться со всеми ведущими работниками, что я и делал. Дали нам срок – до конца октября. То есть в горкоме к предстоящему преобразованию отнеслись очень серьезно.

Возник принципиальный вопрос: кем должны быть эти начальники секторов? Михаил Петрович Родионов высказался за то, чтобы они были заместителями директора, то есть его заместителями. Александр Ильич Лейпунский возразил в том смысле, что они должны быть его заместителями, то есть заместителями научного руководителя. Этот принципиальный вопрос мы вынуждены были обсуждать на совместном заседании комиссии. И на этом заседании Михаил Петрович что-то высказал не то чтобы некорректно, но что-то Александру Ильичу не понравилось. И Александр Ильич – никогда я раньше такого не видел – высказался по этому поводу не менее резко. Всем нам стало неловко, и им стало неловко. Оба встали, попросили у меня разрешения уйти. Естественно, я их отпустил. И комиссия осталась, как говорят, в одиночестве. Что делать?

Мы приняли мудрое решение: заняться тем, что впоследствии назовут челночной дипломатией. Тогда такого термина не было, но именно этим нам и пришлось заняться.

Я попросил Субботина, Марчука, Малых включиться в работу по примирению, и мы в течение недели занимались челночной дипломатией. По институту на другой день уже поползли слухи, что произошел переворот. Я беседовал и с Михаилом Петровичем, и с Александром Ильичем, причем с Александром Ильичем беседовал у него дома, так мне показалось лучше. Пришел я к нему. У него в комнате металлическая кровать с панцирной сеткой, матрац, стол, пара стульев, настольная лампа… Вот так он жил. Лейпунский посадил меня на стул, сам сел на кровать. Я говорю: «Александр Ильич, надо как-то вопрос решать». Он говорит: «Анатолий Петрович, да вы не беспокойтесь, я слышал, что у Михаила Петровича Родионова очень разумная жена. И мы всё решим, без проблем». Вот так он меня успокоил.

Не знаю, к чему он упомянул супругу Михаила Петровича, но конфликт действительно сошел на нет, и они семь лет работали душа в душу. И когда позже Михаила Петровича хотели забрать от нас в замминистра, Александр Ильич вместе с Борзовым – он тогда был первым секретарем горкома – ездили везде по полям, искали первого секретаря Калужского обкома Постовалова, чтобы он позвонил в секретариат Брежнева. Ведь бумаги о назначении были уже на последней подписи. После подписи Брежнева – он тогда был секретарем по всей нашей ОПК – уже ничего изменить было нельзя. И только оттуда, из секретариата, удалось вытащить эти бумаги. И Михаил Петрович продолжал у нас работать аж до пенсии, до 1968 года. Выхлопотал его Александр Ильич.

В результате всех этих обсуждений решено было образовать не два, а три сектора: физический, технологический и теплофизический, а начальникам секторов дать права заместителей директора. И потом уже мы втроем – Родионов, Лейпунский и я – взялись рассматривать кандидатуры начальников секторов. И если с технологами и теплофизиками разногласий не было, там Малых и Субботин проходили единогласно, то с физиками пришлось пообсуждать. Мне очень нравился Игорь Ильич Бондаренко, а Лейпунский отстаивал кандидатуру Олега Дмитриевича Казачковского. Собирались несколько раз, взвешивая все «за» и «против». Лейпунскому в конце концов удалось убедить Родионова, дальше я не стал настаивать. Написали совместное решение, бумаги ушли, назначения состоялись.

Это я все к тому рассказываю, чтобы показать, как в прежние времена готовились назначения: семь раз отмеряли, семь раз взвешивали достоинства и недостатки и по научной, и по административной, и по партийной линии.

Зато и ошибались редко.

Предприятия: ФЭИ имени А. И. Лейпунского (Государственный научный центр Российской Федерации — Физико-энергетический институт имени А. И. Лейпунского, Лаборатория «В»), Яхимовские рудники («Jáchymovské doly»), совместное советско-чехословацкое предприятие

Персоналии: Ванников Б. Л., Лейпунский А. И., Малых В. А., Марчук Г. И., Родионов М. П., Субботин В. И.

Год создания текста: 2014

Записал: Э. Гер