ГлавнаяАсмолов В. Г. → Наука это искусство!

Асмолов Владимир Григорьевич

Доктор физико-математических наук, теплофизик, советник генерального директора ГК «Росатом», специалист по безопасности атомной энергетики, исследованиям тяжёлых аварий на АЭС, теплофизических свойств веществ, теплогидравлике и теплообмену в ядерных энергетических установках.

Наука это искусство!

Я родился в гуманитарной семье, и отец мечтал, чтобы кто-то стал «приличным человеком». В диалоге «лириков» и «физиков» он был на стороне вторых, хотя сам принадлежал к первым. Так что выборе профессии, как ни банально это звучит, сыграл свою роль фильм «Девять дней одного года». Для нашего поколения герои фильма стали кумирами. Я мечтал работать в Курчатовском институте, и был распределен именно сюда. И уже никуда не уходил, хотя пришлось недавно побывать и в заместителях министра, и секретарем парткома в начале 80-х. Но научную работу я не оставлял ни на минуту, и без Курчатовского института свою жизнь просто не мыслю.

Касаться мифов и легенд не будем. Расскажу о вполне реальных днях, которые я считаю «счастливыми» и «главными» в своей жизни. Их было, по крайней мере, «несколько». И я их прекрасно помню! Это дни, когда я достигал цели, к которой стремился всю жизнь. Первое событие — это середина 70-х. Я — экспериментатор на огромном стенде. Мне доверили руководство сменой. Мы работали по «кризисам теплообмена», и надо было определить тот самый предел для активной зоны, за которым начинаются кризисные явления. Всего лишь доли секунды, и активная зона выходит из-под контроля. Таким образом, надо было определить границу, до которой реактор работает нормально. И вот мне доверили эксперимент. За смену удалось снять 80 «кризисных» точек, причем аварийная защита не срабатывала, а сборка не сгорала. Сидя за пультом этого гигантского стенда, я чувствовал себя пианистом, который играет какую-то возвышенную и прекрасную мелодию. Не зря науку сравнивают с искусством. Для экспериментатора-физика такое сравнение не кажется чем-то надуманным. По крайней мере, тогда впервые, ощущал свое могущество. Я имею в виду и науку, и человека в ней.

 

Другое воспоминание – когда Анатолий Петрович Александров поручил мне проект «саркофага». Уже профессионал, уже не молод — 40 лет исполнилось, уже позади опыт сложнейших экспериментальных работ, уже, казалось бы, многое умею. И тут сложнейшее задание и полная ответственность за успех дела — ведь иного быть не могло. Понятно, что я испытывал тогда. К тому же случилось так, что 25 апреля мой сын уехал в Киев. У нас семья спортивная. Мы с женой баскетболисты, а сын — волейболист. Ему было 14 лет, и он играл в сборной юношеской команде России. Утром 26-го апреля все мы пришли в кабинет Александрова. Так всегда бывало, когда случались и радостные события и печальные. Получили сообщение, что реактор разрушен. И тут появились всевозможные предположения. Реакторы не должны разрушаться, они не взрываются, а тут такое. В общем, начались сумасшедшие дни. Вечером в воскресенье мы увидели пленку, на которой был «вырванный зуб» и «дупло». Все что осталось от реактора. Это был удар, который было сложно пережить, но иного нам не оставалось. 3-го мая после окончания своего волейбольного первенства сын вернулся в Москву. Я встретил ребят на Киевском вокзале. Проинструктировал их, объяснил, что надо делать. Дома раздел сына в предбаннике, а его майку отправил в лабораторию. Мне важно было знать состав нуклидов уже не в Чернобыле, а в Киеве. Получили еще одно подтверждение того, что при аварии был выход топлива. А по его кроссовкам еще года два я проверял свой радиометр: работает или нет.

Потом была поездка в Чернобыль. Это было уникальное событие. Приземлились мы недалеко от станции. Я вышел из вертолета и сразу же ощутил воздух. Он был «живой», и я его «увидел»! Потом уже привык ко всему, и не замечал ни воздуха, ни всего остального — все поглощала работа. Но в первый день ощущение было странное, я почувствовал себя героем «Марсианских хроник» Бредбери. По крайней мере, чувство было странное, необычное. Я понял, что все вокруг натворили мы, что это рукотворная трагедия. Ощущение и осознание суперответственности за все, что делаешь, пришло именно в Чернобыле. И пришло оно уже не к совсем молодому человеку, у которого в прошлом пережито многое. В общем, в первый чернобыльский день я понял, что придется пересмотреть многое в своей жизни. Так и случилось. В июне Анатолий Петрович Александров назначил меня ответственным за саркофаг, и теперь уже я работал в Чернобыле практически без перерывов.

Чтобы завершать историю о самых памятных днях, я должен обязательно упомянуть еще об одном событии, которое я запомнил на всю жизнь. Это было в 88-м году. Приехала телевизионная группа, чтобы взять интервью у академика Александрова. Почему-то он позвал меня, и я присутствовал при записи. Журналистка спросила: «Анатолий Петрович, что для вас Чернобыль?» И этот очень мудрый и великий человек ответил просто: «Это трагедия всей моей жизни». И она вдруг говорит ему, мол, вы легко рассуждаете. Он промолчал, а я вдруг почувствовал всю глубину его поражения, осознание того, что произошло. Девушка, конечно же, не поняла этого — она выполняла определенный политический заказ. Александров все видел, но не быть откровенным до конца он уже не мог. А я ощутил еще раз величину собственной ответственности. Это предотвращение аварии, управление ею. Но для этого нужно было получить всю базу данных, которые есть в мире. Однако информацией никто с вами делиться не будет, если вы не интересны для партнеров. А потому мы предложили провести самые критические эксперименты у нас, те, которые у себя они сделать не могли. Это эксперименты с расплавлением активной зоны, удержанием «гремучей смеси», температура которой свыше двух тысяч градусов, и так далее. Я был уже заместителем директора института по науке, но оставался по-прежнему оператором на стенде. Я всегда помнил об особой ответственности, а потому брал ее на себя. Всего было сделано пять больших экспериментов. Уже в первом мы смогли не только расплавить активную зону, но и дойти до того момента, когда лава вышла на корпус реактора, и мы смогли остановить этот процесс, доказав, что если знаешь о том, как развивается авария, то можешь управлять ею. Это чрезвычайно важно не только для науки, но и психологически.

Атомную энергетику боятся. В частности, потому, что убеждены, что реактором нельзя управлять, мол, он может выйти из-под контроля. Если же в любой самой критической ситуации, ты способен предотвратить самое страшное, то уверенность рождает спокойствие. Сразу после Чернобыля наша группа сформулировала основные принципы безопасности. Должны быть физические барьеры, и должны быть системы управления этими барьерами. Подход этот был назван: «глубоко эшелонированная защита». Нам важно, что все, что случается во время аварии, оставалось внутри, не выходило за пределы блока. Безопасность заключается не в том, что авария полностью исключается — это невозможно даже теоретически, а в том, что она не выходит за пределы блока при любой ситуации. Чувствуете разницу? Эти пять экспериментов начались в 1996 году, то есть через десять лет после Чернобыля. Однако и до этого мы пытались кое-что сделать. В частности, в Пахре изучали влияние лавы на бетон, пытались моделировать отдельные процессы и ситуации, — в общем, «наверстывали упущенное». Проводили те эксперименты, которые надо было сделать раньше, задолго до Чернобыля — на первом этапе становления атомной энергетики. Однако традиционное русское «авось», помноженное на поверхностное знание ряда физических процессов, — и стали одной из причин катастрофы. Если провести аналогию — это как попытка управлять автомобилем, не зная правил дорожного движения. Кто-то из моих друзей-физиков придумал такое выражение: «На реакторе в Чернобыле педаль газа была совмещена с тормозом», то есть в конкретной ситуации оператор не знал, тормозит он или ускоряется.

Для нас тревожным сигналом стало то, что случилось в Америке. К счастью, там весь расплав остался в реакторе. И мы поняли — без знаний тяжелых, запроектных аварий атомная энергетика развиваться не имеет права. Мы представили в министерство большую программу работ. Естественно, денег требовалось очень много, а потому мы получили уникальный ответ: «При капитализме все делается ради выгоды и реакторы там ненадежные, а наши — очень хорошие!» Было направлено еще одно письмо, авторы его — наши специалисты и института Доллежаля. В письме подробно описана будущая чернобыльская авария. Ответ пришел быстро, в нем говорилось, что подобная авария практически невозможна, но тем не менее исследования целесообразно провести. На них деньги будут выделены в 1987 году. Честно говоря, мы не представляли, что с реактором может произойти такое — о катастрофических последствиях не предполагали, а потому не были настойчивы. Так что своей вины не снимаем. Безусловно, надо было бить во все колокола. Кстати, 800 часов летом 86-года в Монте-Карло потребовалось специалистам, чтобы воспроизвести условия, при которых случилась авария. Я привожу эти данные, чтобы стало понятным: в те времена, не имея представления о масштабах аварии, очень трудно было ее смоделировать. Психологически понятно, когда реактор опасен на максимальной мощности, кажется, что только в этом случае он может взорваться. На самом же деле, реактор входит в аварийный режим на минимальной мощности, практически на грани остановки. Естественно, это не укладывается в голове.

Впрочем, «неприятности» всегда следует ждать, когда военная техника приспосабливается для гражданских нужд. Была разработана большая программа по атомной энергетике, но промышленность не могла обеспечить корпусные реакторы — тогда ни Атоммаша не было, не хватало и мощности Ижорских заводов. А потому было решено использовать РБМК. Они неплохо зарекомендовали себя при производстве плутония, и это создало иллюзию, что и в мирной энергетике они будут работать неплохо. Однако эти реакторы требуют жесткой, поистине военной дисциплины и тщательной, напряженной работы операторов. Тут и подготовка персонала особая, и контроль весьма серьезный. А функции у гражданского оператора совсем иные. На 4-м блоке работал прекрасный инженер, скорее исследователь, чем просто оператор. Когда реактор оказался в «йодной яме», оператор мастерски вытащил его, стабилизировал процессы, а потом, к сожалению, начал эксперимент.

В 86-м действовала та система, которая называлась «Советский Союз». Централизованное руководство лучше всего приспособлено к экстремальным ситуациям. Авария в Чернобыле показала, насколько велико было братство людей, которые приезжали из разных уголков страны. Все остро воспринимали случившееся, болели за общее дело. Человек, прошедший Чернобыль, изменился. Он был один «до», и стал другим «после». Не только я, но и все остальные. Это был высший урок нравственности, и большинство с честью выдерживало испытания. И примеров тому не счесть.

  Исходно мы понимали, что в рамках разрушенного здания, с разрушенными опорами, нельзя построить долговременное сооружение. Однако закрыть реактор обязательно нужно. Мы понимали, что психологический эффект от этого будет огромный. Кстати, смотреть на реактор было просто невозможно — это был очень «больной зуб», и его надо было обязательно закрыть. Проектом там предусмотрена вентиляция, различные устройства. Но честно признаюсь, я запретил их включать — нет в том необходимости. Выбросов из «саркофага» не было, хотя там щели и есть. Но такой цели — делать герметичное сооружение — не ставилось. Минувшие годы показали, что все расчеты оправдались. Провели исследования внутри «саркофага», доказали, что критической массы образоваться не может, значит, и цепной реакции не будет. «Саркофаг» был сделан за полгода.

Ядерная энергетика существует для того, чтобы гарантированно обеспечивать нас энергией. Да, это сверхвысокая технология, и основное требование к ней — убежденность в том, что она всегда под контролем. Для того чтобы утверждать это, нужна огромная база знаний. Если ты знаешь, как управлять и контролировать такую технологию, то она становится благом, которым мы просто обязаны пользоваться. На сегодняшний день урана-235 в урановой руде менее процента. Сегодняшняя атомная энергетика использует именно этот процент. Можно сказать, что мы топим котел спичками. Остальные 99 процентов урана-238 сегодня не используется. И происходит это потому, что мы работаем в «тепловом секторе». Если мы перейдем на «быстрый сектор», то начнем использовать уран-238, и тем самым переведем атомную энергетику в разряд возобновляемого топлива, то есть его будет в неограниченном количестве. Это первая задача. Если она не будет решена, то у атомной энергетики будущего нет. Вторая задача: это радиоактивные отходы. Используя «быстрый спектр», можно кардинально решать все вопросы по выжиганию отходов. Итак, вывод такой: атомная энергетика есть, она должна быть крупномасштабной. Сегодня для нас, специалистов, «картинка будущего» ясна, мы для себя ее «нарисовали». Следовательно, есть реальная возможность двигаться к намеченным целям. А это — замыкание ядерного топливного цикла. Ликвидация ядерных отходов как таковых вообще. Это самая актуальная и «неприятная» проблема в атомной энергетике. Ее обязательно надо решать, если мы говорим о будущем. Плюс к этому: создание реактора на быстрых нейтронах, что позволит обеспечить атомную энергетику топливом. А затем, наверное, в середине ХХI века появление «реакторов — зажигателей». Это реакторы, в которых будем сжигать ядерные отходы, всю ту «гадость», которая так волнует сегодня не только экологов, но и всю общественность. Хочу заметить, что и у этой сложнейшей проблемы — загрязнение природной среды — тоже есть вполне обоснованное научное решение. Чтобы обеспечить энергетическую безопасность России, нужен базовый проект. Это, безусловно, атомная энергетика. Иного просто не дано.

 

Предприятия: Атомэнергомаш (АО), АЭМ-технологии «Атоммаш» (АО), Министерство атомной энергетики СССР, Чернобыльская АЭС

Персоналии: Александров А. П.