ГлавнаяСоловьёв Б. С. → Кем надо, тем и работаю, такая жизнь

Соловьёв Борис Сергеевич

Родился в 1939-ом году. Окончил Московское техническое училище при заводе им. Сталина по специальности «электрик». С апреля 1967-го года по настоящее время работает в ОФХИМ ЦНИИТМАШа электриком.

Кем надо, тем и работаю, такая жизнь

Родился я 20 января 1939-го года в пожарной части города Истры. Так и пишите. Отец у меня военный, служил во Ржеве, а вообще-то они с матерью были односельчане. Есть такое небольшое, но старинное село Николо-Урюпино – неподалёку от знаменитого села Архангельское. Тем Юсуповы владели, а у нас – то Долгорукие, то Голицыны. Церковь у нас красоты необыкновенной. Вот оттуда мои мать с отцом родом.

И мать моя, когда я уже был на подходе, поехала рожать меня из Ржева в родное село. Но не доехала. В Истре её сняли с поезда, донесли до ближайшей пожарной части неподалёку от кладбища, там я и родился. И запись у меня в архиве – прочерк, нигде не родился. Я ездил в архив красногорский – прочерк. Но мама записала меня, как будто я родился в нашем селе. Ходила к председателю совета, и всем нам – а нас у неё было трое – записали местом рождения Николо-Урюпино.  В свидетельстве о рождении запись есть, а в архиве – нет.

Потом, перед самой войной, отца из Ржева перевели в Барановичи. Там нас война и застала. В первый же день Барановичи сильно бомбили. Прислали машину, чтобы вывезти семьи военнослужащих – а старшего моего брата, пятилетнего, нет нигде. Мама рассказывала: все на неё кричат «полезай в машину», а она: «Куда я поеду без сына?» Водитель решил на дорожку сходить в нужник, открывает его – а там Борька сидит, трясётся… Нас к тому времени было двое, два брата, а в ноябре родилась сестра – то есть мать беременная была. Двое нас, два чемодана и пузо. Эшелон несколько раз бомбили, чемоданы пропали, выходит мать в Москве на Белорусском вокзале – а в Москву с детьми не пускают. То есть вывозить детей можно, а завозить нельзя. Но ей попутчики помогли. Меня какой-то мужик под пальто спрятал, Борьку в пустой чемодан посадили и пронесли. И мы вернулись в своё село.

Жили там у бабушки, а ещё там жила жена маминого брата со своими детьми. В 43-м году бабушка Оля умерла, и мы переехали к маминой сестре в Опалиху. Там и встретили конец войны. Отец вернулся майором, с тремя орденами Красной Звезды. Направили его служить на центральную военную базу № 79, это на Симоновском валу. Здесь он служил, и здесь же ему дали комнату, 16 метров. На пятерых это считалось нормально. Печка, керосинка, туалет типа нужник около переезда. Это отсюда рукой подать, трамвайная остановка «Переезд» до сих пор сохранилась. Один нужник на несколько бараков, а в бараках где под пятьдесят, где под семьдесят человек. Вечная очередь, грязь, вонь… Короче, ходили в ведро, а туда выносили. Тогда это называлось Симоново-Слободский вал, а теперь просто Симоновский.

Воду тоже в ведре носили из колонки, наливали в рукомойник в коридоре и мылись. Семь комнат в бараке, семь семей. Семьи тогда большие были, не то, что сейчас. Раз в две недели ездили на трамвае в баню.

Вся наша окрестная Москва состояла сплошь из бараков. Там, где сейчас метро «Пролетарская», был дровяной склад. На лошади ездили, дрова получали. Был у нас один мужичок на лошади – на склад с ним съездим, дрова привезём, поколем, попилим, потом грузим в сарай… Всё как обычно. Так и жили.

Отец на базе не поладил с местным начальством, обозвал их тыловыми крысами. Его перевели в Арзамас, закрытый город. Он там жил, а мы здесь. Мама боялась, что, если мы всей семьёй уедем в Арзамас, то потеряем Москву навсегда. Она не работала, воспитывала троих детей. Денег, зарабатываемых отцом, на жизнь хватало. Потом его перевели в Красково, там тоже была какая-то военная база. Однажды послали в Горький на грузовой машине, трехтонке. У трехтонки этой, если вы в кино видели, посередине лобового стекла идёт металлическая перегородка. На обратном пути они попали в аварию, и эта перегородка вошла отцу в горло. Это случилось 2-го ноября 1953-го года. Отцу было сорок четыре года. Всего год оставался служить, он собирался подать в отставку. И – всё. Мы остались одни. Неработающая мать с тремя детьми. Совсем другая жизнь началась.

Брат пошёл в училище. Было такое подготовительное военное училище военное, он там отучился с 8-го по 10-й классы, потом поступил в военно-командное училище в Ленинграде. Служил в Германии, потом поступил сюда, в академию. После академии работал военпредом. Тоже его в живых уже нет.

А я окончил восемь классов местной 623-й школы… Она тут же, рядышком, четырехэтажное такое здание – там после школы институт был какой-то, а теперь банк; так вот, окончил восемь классов, потом пошел в техническое училище при заводе имени товарища Сталина на Автозаводской. Народ там подобрался разный, некоторые даже после армии были – получали рабочие специальности. Преподавали с запасом – и историю, и черчение, и геометрию, и физику. Ничего – пригодилось. Окончил электриком и до сих пор числюсь электриком, хотя работать приходится и токарем, и слесарем, и пекарем-многостаночником. Кем надо, тем и работаю, такая жизнь. После училища направили на военный завод «Звезда», это за Белорусским вокзалом. И зачем меня только мама пронесла через этот вокзал в начале войны?.. Завод был авиационный, военный. Обещали бронь. Два года отработал, и на тебе – забрали в армию. Мне уже было 20 лет с хвостиком. А тогда подбирали всех, рождаемости не было во время войны – вот и провал в войсках. Всех под гребёнку брали.

Отправили на Дальний Восток. Четыре с половиной года служил во флоте. Часть у нас была сплошь офицерская – секретная база подводных лодок. Даже, когда командующий флотом приезжал, его водитель не имел права к нам заезжать: пересаживали командующего на наши машины и везли на базу.

Демобилизовался в 1965-ом году, возвращаюсь в Москву, а что делать – никакого понятия… Брат мой тогда учился в академии Дзержинского на Солянке. Устроил туда же, в академию, электриком. Проработал там года полтора, наверное, потом один товарищ сказал, что зачем на Солянку ездить, когда тут же, под боком, есть для электрика работа.  Вот так в апреле 1967-го года я пришёл в ЦНИИТМАШ. В этом году пятьдесят лет исполнилось моей работе в ОФХИМе – отделе физико-химических исследований металлов.

Работало в отделе 120 человек. Меня, как электрика, просто рвали на части: тут плиты химические сгорали, там печки муфельные, там розетки искрят, там в ванную дай постоянный ток… Работа кипела. Тут же в основном женщины, а ты мужик, значит – и грузчик, и погрузчик, и слесарь, и токарь… Без баллонов мы не можем: кислород, ацетилен, аргон привозят в баллонах, выгружают во дворе, весь двор заставили, а ты таскай их по лестнице верхом на третий этаж, ты же мужик! А теперь хорошо: поставили лифт, можно по одному баллону возить. Да и годы уже не те, чтоб скакать по лестницам.

Была у нас при отделе своя мастерская. Слесарь, электрик, токарь – все в одной мастерской. Со временем я все смежные профессии освоил и теперь кручусь-справляюсь в основном один, потому что народу и работы убавилось, трёх рабочих специалистов держать не с руки, в особенности, когда один на все руки мастер. Теперь у нас тут всё по науке, даже деньги научились считать.

Понятно, что про науку я вам ничего рассказать не смогу, разве что про себя. Моё дело маленькое: чтобы всё работало и крутилось на пользу науке. Если там на станциях какая-нибудь авария или что, нам приносят образец металла.  Я иду на сверлильный станок, сверлю, стружку беру, отдаю ученым – это моя работа. А они уже экспериментируют, исследуют эту стружку. В мензурки свои разливают, капают на неё, в печки суют и проверяют на сероуглерод – сколько серы, сколько углерода. Раньше всё вручную, а теперь аппаратура японская, её вообще чинить не надо, сама работает.

Чтобы был свет, тепло – это я. Баллоны с газами – тоже я. Сейчас вот дистиллированную воду гоню – тоже для чего-то нужна. И так все пятьдесят лет.

Если бы пенсия была нормальная, давно бы ушёл. А может, и нет. На пенсии скучно, а тут каждый день какое-нибудь происшествие. А пенсия так себе. Хорошо, что дачный участок есть – тоже от ЦНИИТМАШа, между прочим – целых десять соток. Без участка было бы хуже.

Я, когда пришёл, получал 120 рублей. Потом, с повышением разряда, поднялся до 160-ти. А ученым и за кандидатскую, и за докторскую шли прибавки. Доктор наук у нас получал в среднем рублей 500. Это, знаете, по тем временам выше крыши. Очень хорошо у нас содержали науку, пока не затеяли перестройку. Но тут я, наверное, лучше промолчу.

А с квартирой такие дела. Когда я пришел в ЦНИИТМАШ, тут у нас на валу всё ломать стали, ломать да строить. Бараки снесли, дали нам на Крестьянке, на Крестьянской заставе, комнату в пятиэтажке. Нас к тому времени трое осталось – мать, сестра да я. А брат при академии жил. Вот в этой коммуналке и ютились. Раньше впятером, а теперь втроём, да ещё с газом, отоплением, ванной – прогресс, можно сказать, налицо.

А у нас же строились цветмашевские дома. Был свой стройцех, который строил дома и на Коломенской, и на Пролетарской, и в Малаховке даже строили. Вот здесь, на месте наших бывших бараков, целый квартал построили. И был тут у нас один заместитель начальника, руководил всем этим. Я к нему несколько раз приходил, объяснял своё положение, а он мне всё «подожди» да «подожди». Потом вызывает и говорит: «Ну, что, Боря, давай займёмся тобой». Тут всё и накрылось. У меня к этому времени и мама умерла, и сестра замуж вышла. Да и сам я успел жениться. У жены была комната на «Аэропорте», мы их обменяли на отдельную двухкомнатную. Вырастили сына. Сын закончил авиационный институт, женился, живёт отдельно. И жены уже шестой год как нет. Так что я один остался в двухкомнатной квартире на старости лет. Что мне там делать, одному в двухкомнатной? Уж лучше работать…

 

 

 

Предприятия: Министерство среднего машиностроения СССР, аппарат (Минсредмаш СССР, Министерство атомной энергетики и промышленности СССР, Министерство Российской Федерации по атомной энергии, Минатом России, Федеральное агентство по атомной энергии, Росатом, Государственная корпорация по атомной энергии «Росатом», госкорпорация «Росатом»), ЦНИИТМАШ (ГНЦ РФ АО «НПО «ЦНИИТМАШ»)