ГлавнаяДуб В. С. → Пара слов о нашей конкурентоспособности

Дуб Владимир Семёнович

Родился в 1935-ом году в Москве. Окончил Московский институт стали и сплавов в 1957-ом году. Работал на заводе «Баррикады» в Волгограде: инженер, старший инженер, начальник бюро главного металлурга. В 1961-ом году поступил в аспирантуру ЦНИИТМАШа, с 1968-го года и по настоящее время – заведующий отделом металлургии стали. В 1992-1994 годах – первый заместитель генерального директора по науке.Доктор технических наук, профессор, действительный член РАЕН. Заслуженный машиностроитель РФ, почетный металлург Минпромэнерго РФ. Лауреат Государственной премии СССР и премии Правительства РФ. Кавалер ордена Трудового Красного Знамени.

Пара слов о нашей конкурентоспособности

Я родился в Москве, в 1935-ом году. Родители мои окончили в своё время Горную Академию, там познакомились, потом поженились. Мы с женой тоже познакомились в Горной Академии, которую к тому времени разделили на три института: Горный институт, Институт стали и Нефтяной. Теперь Нефтяной стал Академией имени Губкина, а Горный и МИСиС снова объединились.

Так вот – Горный институт помнит Дубов. Скоро будет сто лет, как все семьи в нашем роду создавались под сенью этого знаменитого здания с «восемью непьющими» на фронтоне – там восемь статуй шахтёров, которых зовут «восемью непьющими», единственными непьющими в институте. И сын у меня там учился, и внук, и внучка, и все наши жёны…

Для нас это именно домашний институт, и атмосфера там была на удивление домашняя, склонная к доброжелательному обучению. Преподавали у нас звёзды, в частности, кафедрой теоретической физики заведовал будущий лауреат Нобелевской премии академик Абрикосов Алексей Алексеевич. И вообще, Институт стали – он такой специальный. Вот мы всё время говорим про атомные дела, про атомную энергетику – а ведь основные решения, связанные с атомом, были выношены и рождены металлургами. Вообще все принципиальные решения ХХ века рождены металлургами, поскольку соль проблемы, что Манхэттенского проекта, что первого атомного советского проекта – вся соль там в металлургии. И наш знаменитый «Маяк» - это же полностью металлургическое производство.

Всё наше обучение, если на то пошло, было заточено под это. Не случайно первыми руководителями атомной отрасли были выпускники Горного: Ванников Борис Львович, Завенягин Авраамий Павлович, да и Славский, кстати, был металлургом…

А в пятидесятые годы институт был небольшой, атмосфера в высшей степени доброжелательная, замечательная, демократическая. При этом степень требовательности к усваиваемым знаниям – наивысшая. Именно в Институте стали был создан факультет на уровне университета – я имею в виду химический факультет. И вообще, по уровню знаний он соответствовал физфаку МГУ. Это потом уже появился Физтех – как развитие тех наработок, которые были опробованы в Горном.

И знаменитый МИФИ вышел из  Московского механического института. А первым его директором, между прочим, был выходец из ЦНИИТМАШа, поскольку все механические науки закольцованы между собой.

Так вот, атмосфера была доброжелательная и демократическая – это при том, что Горный институт был целиком закрытый, и все его студенты со второго курса получали определенную степень допуска. Сейчас это, может быть, не очень понятно, но в те времена производство так называемых ферросплавов, то есть материалов, используемых при выпуске стали, - оно считалось одним из важнейших в ту пору. Одним из важнейших секретов государства. И, поэтому, все заводы и все институты металлургические были сильно закрыты.

Распределили меня в Сталинград, то бишь Волгоград, на знаменитый завод «Баррикады». Там – теперь это уже не секрет – делались основные изделия для корпусов реакторов атомных подводных лодок и наиболее крупные изделия для атомных ледоколов. Потом их перевозили на другие заводы, комплектовали и оснащали, но основные металлургические части делались на «Баррикадах».

Мы там все были выдвиженцы, энтузиасты, все рвались с бой, в цеха. Это сейчас народ идёт в офисы, а мы все первым делом – в цех! Нас пытались забрать в отделы, так мы оттуда просто убегали. За это нас наказывали - мы снова убегали. Через цех, через производство я дошел до должности заместителя главного металлурга завода. Стал им, заметьте, в 23 года. Заместителем главного металлурга крупнейшего производства!

В те поры, надо сказать, роль молодых кадров понимали правильно. Был такой, если вы помните, Устинов Дмитрий Федорович, в те годы – министр оборонной промышленности. Он сообразил, что кадры, которые выиграли войну, они будущую войну уже не выиграют. Они уже... Надо им поклониться, надо их потихоньку... а, может, и не потихоньку.

Поэтому нас на завод в 1957-ом году приехало сразу 150 молодых специалистов. Во все места. Во все места приехали молодые специалисты. И потом из этих людей выросло всё. Не только у нас. На Тракторном, на «Красном Октябре», на судоверфи, на заводе Петрова. И на заводе Кирова. На всех заводах. И весь город состоял, в общем, из одногруппников, однокашников, однолеток. И Толя Мохов, будущий генеральный директор (это когда уже в конце советской эпохи появились генеральные директоры) был там.  Я ушел – он пришел на мое место. И Витя Лебедев, будущий заместитель министра оборонной промышленности, тоже там начинал. В общем, все они были свои, из одного гнезда заводского, и своими остались.

Я, конечно, очень хотел учиться дальше, но меня категорически не отпускали. Не отпускали всеми дозволенными и не очень способами, так что в аспирантуру ЦНИИТМАШа, проработав на «Баррикадах» пять лет, я поступал фактически нелегально, хитрым манёвром. Уехал в Ленинград, в командировку, и оттуда, из Ленинграда, ездил в Москву сдавать экзамены в аспирантуру. И в результате такого глубокого обходного манёвра попал сюда.

Когда я в начале 60-х совсем ещё молодым человеком пришел в ЦНИИТМАШ, здесь довольно плотно занимались разработкой материалов для парогенераторов. Для лодок тоже были сделаны новые стали и комплексные технологии их изготовления применительно к разным судоверфям, к разным типам лодок практически на всех металлургических заводах Советского Союза.

Ну,  а потом, когда возникла потребность в развитии вообще тяжелой промышленности, когда стало понятно, что одного «Уралмаша» вместе с «Баррикадами» не хватает, тогда возникла проблема Ижорских заводов, привлечения Ижорских заводов как готовой базы для решения проблемы.

И где-то с 1970-го года ЦНИИТМАШ (и я вместе с ЦНИИТМАШем) системно занимаемся организацией производства и связанных с ним вопросов материаловедения, технологии для реакторов большой мощности.

Вообще, надо сказать, что ЦНИИТМАШ, который был создан для продвижения высоких технологий в области энергетического и тяжелого машиностроения, является без натяжек уникальной организацией. Начиная с его основания в 1949-ом году, всё, что относится к так называемой конвенциональной энергетике (то есть тепловая и гидравлическая), все материалы и вся технология - всё в обязательном порядке проходило через ЦНИИТМАШ и сполна обеспечивалось им же как в научном, так и в организационном планах. Тут я скажу с некоторым нажимом в голосе: благодаря ЦНИИТМАШу всю вторую половину ХХ века, вплоть до скончания Советской власти, все вопросы, связанные с энергетикой всех видов, мы решали только внутри государства, в том числе и все сопутствующие вопросы, связанные с организацией, автоматизацией, моделированием и так далее - всё решалось и обеспечивалось только за счёт внутренних интеллектуальных, технических и организационных ресурсов.

Я до сих пор помню, как где-то в 70-х годах по молодости лет (ну, по относительной молодости) охотно вступал в пари с представителями ведущих западных фирм о том, что по качеству решения материаловедческих задач, по качеству исполнения, по производству основных изделий энергетики то, что производилось в Советском Союзе, вполне конкурировало с самыми известными зарубежными фирмами. В те поры японцы ещё не котировались – но вот с западноевропейскими, американскими (а потом частично и с японскими) – мы вполне выдерживали конкуренцию. Время показало, что я был прав.

Решение металлургических задач, связанных с переходом с кислого металла на основной (это уже совершенный техницизм, но без него никак), оказалось настолько головоломным, что в процессе его на Западе произошло не менее шести катастрофических аварий на тепловых станциях, приведших к большим разрушениям  и жертвам. Они, действительно, носили катастрофический характер, эти аварии.

А мы так построили тот же самый переход, что у нас, в общем, аварии можно пересчитать по пальцам, причем ни одна из них не кончилась катастрофой - такими, какие имели место в Канаде и в Штатах. У нас таких аварий не было.

Или другой пример. Вы знаете, что под действием нейтронов происходит деградация и охрупчивание металлов. Интенсивность охрупчивания зависит от состава металла и, в частности, от присутствия в нем миноритарных примесей, к каким относится в первую очередь фосфор и медь. Потом мы поняли, что туда еще и кремний относится, и марганец. Но это потом...

А тогда задача стояла – обеспечить хотя бы 30 лет эксплуатации реакторов-тысячников. В той самой уже упоминавшейся кислой печи требовалось добиться неслыханно низкого содержания названных элементов, в первую очередь меди и фосфора, – вдвое ниже того, что мы имели обычно в металле. Нужно было добиться.

И президент Академии Наук, великий академик Александров Анатолий Петрович – он приезжал в ЦНИИТМАШ, как на работу. Меня ставили перед ним, мы вместе проверяли расчёты, ходили от стола к столу, и он постоянно допытывался: «Ну как же мы это сделаем?» И где-то на пятый день, уже созвонившись со всеми своими товарищами на заводах, я наконец-то осмелился и сказал: «Мы постараемся и думаю, что у нас получится…» И тут он с облегчением сказал: «Ну, я на тебя надеюсь…»,  - и сразу уехал. Это, конечно, произвело на меня впечатление. Тут уж из кожи вон, но слово сдержи. И я его сдержал. Мы сделали это. Забрали ресурсы из оборонных отраслей. Решение принималось на уровне Секретариата ЦК. Собрали пять министров: черной металлургии, Средмаша, Тяжмаша, Энергомашстроя и Комитета по атомной энергии. На уровне пяти министров принималось решение. И такую железку выдали для активной зоны 5-го энергоблока Нововоронежской АЭС, что она до сих пор как новенькая. Ни у кого в мире такой железки нет.

Или то, что мы называли «наш ответ господину Рейгану». В течение двух лет освоили производство дисков для газотурбинных установок мощностью 25 мегаватт. Там наисложнейшая технология производства: из Краматорска в «Днепроспецсталь», из «Днепроспецстали» в Чебаркуль и из Чебаркуля на «Невский завод». Вот такой закрученный трафик.

Но в течение полутора лет сделали, освоили и прекрасно поставили. И никто больше не говорит, что это невозможно. То есть поначалу все говорили, а мы сделали! Вот такие были решения.

До сих пор на Южноуральском машиностроительном заводе стоит электронно-лучевая печка для слитков массой 30 тонн. Мы там всю схему сделали. И на Орском металлургическом комбинате такую же установку поставили. А сейчас этот цех доукомплектовали единственной в российское время сделанной установкой электрошлакового переплава, которую называют «30/15». Она позволяет сделать слитки до 120 тонн, представляете?

Дело не в 120-ти тоннах, а в том, что на ней можно решать принципиально новые задачи в области технологии, и, главное, себестоимости, чего никогда не было в этом направлении металлургии. Такие были решения.

Ещё в конце 60-х годов при нашем активнейшем соучастии в СССР были созданы два самых крупных пресса, 65 и 70 тысяч тонн, причём один поставили в Самаре, то есть в Куйбышеве, а другой продали во Францию. Всё железо для этих гигантских прессов и по номенклатуре, и по технологии было наше. Тоже, как говорится, предмет для гордости.

А ещё - решения по хранению отработанного топлива. Пеналы из нейтронопоглощающих материалов. Заодно, вместе с металлургами, освоили производство нейтронопоглощающих труб. Вон там, в коридорчике, очень красивая галерея. Десять государственных премий заслужил наш отдел. Это, согласитесь, не кот наплакал. Десять государственных премий!

То есть, я что хотел вам сказать? Время подтвердило, что наши технологические и материаловедческие решения тех лет были вполне конкурентоспособны. И если бы мы не проморгали очередную революцию, то и сейчас могли бы успешно конкурировать. Хотя и сейчас, в общем-то, конкурируем достаточно успешно – пока. Но в связи с тем, что мир активно движется в эру разработки и применения цифровых технологий с точки зрения аналогово-цифрового управления со всем комплексом решаемых задач, то в этом отношении мы начинаем потихоньку сдавать позиции.

А другая угроза связана с тем, что, если раньше мы гордились своей тяжелой промышленностью, то теперь от тяжелой промышленности внутри страны остался, мягко говоря, пшик. У нас остался один Ижорский завод. Ижорская площадка, разделенная на множество заводов. Землю, к счастью, поделить нельзя. Поэтому комплекс, состоящий из нескольких заводов, остался на своём месте. Но это единственный полноценный комплекс в стране. «Уралмаша» больше нет, «Баррикад» нет, «ЮМЗа» нет, Электростальского завода тяжелого машиностроения нет. Всё. Я уж не говорю про «Энергомашспецсталь», который знаю с первого кола, с первого вагончика. В 1964-м году я туда приехал в чистое поле. У нас там был собственный филиал, мы там год просидели безвылазно, когда осваивали заготовки для атомной энергетики. Он был не просто, как родной. Там мышка не могла пробежать без нашего ведома. А теперь всё, отрезанный ломоть.

Короче, так. На сегодняшний день промышленная база для успешной конкуренции с мировыми производителями недостаточно развита. И нет вложений – ни со стороны государства, ни со стороны частных владельцев. Все друг на друга косятся, а никто перспективы не видит. Никто не хочет понять, что же является для нас перспективой. У нас бы спросили, что ли…

 

Предприятия: Маяк, ПО (Челябинск-40, Челябинск-65, завод № 817, ХК «Маяк»), ЦНИИТМАШ (ГНЦ РФ АО «НПО «ЦНИИТМАШ»)

Персоналии: Ванников Б. Л., Завенягин А. П., Славский Е. П., Абрикосов А. А.